Похоже, Рой охотится давно.

Полиция рано или поздно найдёт эти вещи, сопоставит с нераскрытыми делами, даст семьям возможность проститься.

Но не сейчас. Не раньше, чем я закончу.

Одно удостоверение заставляет меня замереть.

Сара Макаллистер, 19 лет.

Судя по дате, она пропала через три недели после освобождения Роя. Он не стал долго ждать, чтобы снова начать охоту.

На фото девушка лучезарно улыбается, к правкам прикреплён студенческий билет. Она изучала литературу, точно так же, как когда-то Селеста.

Рой начинает шевелиться, с его пересохших губ срывается стон.

Я достаю охотничий нож, тот, что наточил до хирургической остроты.

Лезвие ловит лунный свет, пробивающийся сквозь сосновые ветви, и я любуюсь его простой красотой.

Инструменты могут быть по-настоящему чистыми, в отличие от людей.

— Что… — Рой приоткрывает глаза, сначала видит нож, потом меня.

Он медленно осознаёт:

— Это ты. Тот, кто с черепами.

Я не отвечаю. Пусть сам додумает остальное.

— Мы одинаковые, — говорит он, и голос крепнет, пока в нём нарастает безумие. — Оба охотимся. Оба наблюдаем. Мы могли бы работать вместе. Разделить её.

От мысли, что мы хоть в чём-то схожи, внутри всё переворачивается.

Я прижимаю нож к его горлу, слегка, лишь чтобы выступила капля крови.

— Ты думаешь, мы одинаковые? — мой голос спокойный, почти дружелюбный. — Ты забираешь трофеи у жертв. Я убираю мусор. Ты не охотник, Рой. Ты — ещё один кусок грязи, который нужно убрать.

— Она этого хочет, — отчаянно лепечет он. — Пишет эти книги, выпускает мысли в мир. Она сама просит, чтобы кто-то вроде нас…

Я обрываю его, запихивая в рот страницы из его же тетради. Его собственные больные фантазии. Теперь они заставляют его замолчать. Он пытается выплюнуть их, но я сжимаю его челюсть, пока его не начинает душить собственная мерзость.

— Селеста Стерлинг пишет о монстрах, — говорю я, вытаскивая страницы, чтобы он мог дышать. — Но ты не монстр. У монстров есть цель. Ты просто паразит.

Первый разрез лёгкий, по груди.

Не настолько глубокий, чтобы убить. Просто чтобы он понял, что ждёт дальше.

Рой кричит, и звук разносится по лесу.

Никто не услышит.

Мы в двух милях от ближайшего дома, и ветер уносит звуки прочь от городка.

Я действую аккуратно, так, как приёмный отец учил меня разделывать оленя. Он думал, что прививает мне терпение, уважение к животному. Но представить не мог, что на самом деле учит меня видеть тело как головоломку, которую можно разобрать по кусочкам.

Разница лишь в том, что олени не заслуживают того, что с ними происходит.

А Рой заслужил каждую секунду этого.

— Пожалуйста, — скулит он, когда я делаю паузу, выбирая другой клинок. — Пожалуйста. Я её не трогал. Я просто смотрел.

— Просто смотрел, — я проверяю остроту шкуросъёмного ножа на большом пальце. Идеально. — Ты так же оправдывал себя насчёт той девушки в Колумбусе? Той, чьё удостоверение лежит в твоём рюкзаке? Тоже «просто смотрел» на неё?

Его глаза расширяются.

Он не ожидал, что я так тщательно изучу его вещи.

— Они сами хотели, — пытается он. — Все они…

Нож рассекает кожу и мышцы, словно масло.

Крик Роя переходит в хрип, когда я вскрываю его, старательно избегая крупных артерий.

Ещё не время.

Ему нужно оставаться в сознании.

Нужно понять, что у каждого выбора есть последствия, и решение охотиться на Селесту стало последним выбором, который он сделал.

Я подвешиваю его на дереве, так охотники вешают оленей, используя ту же верёвку, что связывала его раньше. Вниз головой. Кровь приливает к голове, удерживая его в сознании, пока жизнь капля за каплей покидает его, стекая на деревянную платформу.

Замечаю символизм: добыча, подвешенная для разделки, возвращается в природный круговорот.

Но от Роя даже звери не возьмут ни куска.

У падальщиков тоже есть вкусы.

— Знаешь, что она написала в первой книге? — спрашиваю я, не прерывая работы. Рой молчит, шок лишил его голоса, но взгляд не отрывается от меня. — Она писала, что монстры не выбирают свою суть. Они создаются: травмами, болью, провалами системы, призванной защищать невинных.

Я достаю её книгу, экземпляр из тюремной библиотеки, испещрённый его пометками.

— Но ты сам выбрал этот путь, Рой. Каждое насилие — твой выбор. Каждый снимок, каждая слежка, каждая грязная фантазия на бумаге — всё это твои решения.

Череп оленя идеально вписывается в его грудную клетку, после того, как я подготавливаю место. Это самец, которого я добыл три дня назад, кости очищены, выбелены, рога раскинулись, как корона, над кровавой пустотой.

Я располагаю его так, чтобы пустые глазницы смотрели вперед.

Любой, кто увидит это, поймёт послание: охотник стал добычей.

Но я ещё не закончил.

Кровью Роя я вывожу на платформе слова, цитату из второй книги Селесты:

«Разница между правосудием и местью — в том, кто рассказывает историю».

Пусть Стерлинг ломает голову над этим.

Пусть гадает, откуда убийца знает творчество его дочери настолько хорошо, что цитирует наизусть.

Кишечник Роя вытягивается, как верёвка. Я оплетаю им ветви, создавая замысловатые узоры.

К рассвету жуткая инсталляция застынет, ее не найдут ещё неделями. Начинающийся снегопад скроет любые следы моего присутствия. Рой станет очередной страшной сказкой, поводом крепче запирать двери по ночам.

Когда я заканчиваю, он ещё немного дышит.

Его взгляд в последний раз встречается с моим, и в глазах мелькает что-то похожее на понимание.

А может, это просто угасающие импульсы умирающего мозга.

Так или иначе, его история окончена.

Я забираю то, что мне нужно: единственную фотографию Селесты у окна. На ней она такая, какая есть — погружённая в мысли, в окружении вещей из детства, но словно выше всего этого.

Остальную коллекцию складываю у подножия дерева. Обливаю её горючим из его же походного набора и поджигаю его же спичками.

Фотографии скручивает и чернит пламя; образ Селесты исчезает в огне снова и снова, пока не остаётся лишь пепел. Дым рассеется прежде, чем кто-то, что-то заметит.

Самого Роя найдут, возможно, только весной, когда сойдёт снег. Звери будут избегать этого места, они всегда чуют неестественную смерть, метку непонятного хищника.

Я осторожно спускаюсь, проверяя каждую ветку, хотя знаю, что они выдержат.

Небрежность превращает хищников в добычу, а у меня ещё много дел.

У подножия дерева я в последний раз смотрю наверх. Рой больше не двигается; его тело слегка покачивается на ветру, словно странный плод. Череп оленя сияет белизной в лунном свете — знак возмездия во тьме.

Дорога к моей хижине занимает