Поиски «адрес Селесты Стерлинг», «фотографии Селесты Стерлинг», «парень Селесты Стерлинг».

От последнего запроса я так сжал нож, что побелели костяшки пальцев. Этот кусок мусора не достоин дышать с ней одним воздухом, не говоря уж о большем.

Рой снова поднимает камеру.

Затвор щёлкает в быстром ритме, и звук разносится в горной тишине.

Теперь, когда опустилась тьма, он фотографирует её тень, движущуюся за занавесками.

Позже, в той норе, куда он заберётся, он проявит снимки.

Добавит их в свою коллекцию.

Будет ласкать себя, глядя на её силуэт и представляя, что сделает, если сумеет обойти защиту её отца.

У него никогда не будет такого шанса.

Я скольжу по лесу, словно вода, избегая участков снега, который захрустит под моими ботинками, ступая лишь на заледенелые участки и опавшие сосновые иглы.

Подход к дереву — самый опасный участок: пятнадцать футов открытого пространства, где он может заметить меня, если посмотрит вниз.

Но Рой никогда прежде не был добычей. Он не знает, что нужно проверять тыл. Не знает, что верховный хищник в этих лесах — не чёрные медведи и не койоты.

Это я.

Дерево легко дает мне подняться. Ветви белой сосны растут словно перекладины лестницы, а я лазил по таким с тех пор, как Локвуды привезли меня сюда в пятнадцать лет, пытаясь «реабилитировать» своего сломленного приёмного сына с помощью природы и классической музыки.

Они и понятия не имели, что учат убийцу перемещаться по охотничьим угодьям.

Локвуды.

Даже мысль об их фамилии оставляет во рту привкус меди.

Ричард и Патриция Локвуд — опора и гордость всего общества, щедрые приёмные родители, взявшие к себе двух сломленных детей.

Все считали их святыми.

Никто не знал, что творилось в том доме, когда закрывались двери и задёргивались шторы.

Джульетте было одиннадцать, когда они нас усыновили.

Мне — тринадцать.

Достаточно взрослый, чтобы понимать, что происходит, но слишком юный, чтобы противостоять этому.

Ричард любил говорить, что «подготавливает нас к суровым реалиям мира». Патриция любила наблюдать. Иногда она играла на пианино, пока это происходило: ноктюрны Шопена разливались по дому, пока Ричард учил нас познавать боль.

Теперь они оба мертвы.

Утечка газа, заявили следователи.

Трагический случай.

Джульетта к тому моменту уже училась в Колумбийском университете, а у меня было алиби — поход со свидетелями. Никто и не заподозрил, что за полгода до этого я оборудовал их дом, выжидая идеальной холодной ночи, когда они закроют все окна и уснут, веря, что находятся в безопасности.

Они стали моими первыми жертвами, хотя я не прикасался к ним.

Мне это было не нужно.

Смерть не всегда требует непосредственного насилия. Иногда достаточно лишь терпения и планирования.

Мои руки находят опору на шершавой коре, и я бесшумно поднимаюсь вверх.

Внизу дом Стерлингов светится теплом на фоне снега — огни в каждом окне, словно они пытаются оттеснить тьму.

Бесполезная попытка.

Тьма уже внутри: она сидит за ноутбуком, сочиняя истории о людях вроде меня, пока настоящий монстр подкрадывается к другому чудовищу, которое считает себя охотником.

На высоте пятнадцати футов Рой снова шевелится, бормочет что-то о разряжающейся батарее камеры. Запасная лежит в его сумке, я слышу, как шуршит пластик, пока он её ищет. Этот звук заглушает моё финальное приближение.

Шесть метров.

В нос бьёт его запах — смрад застоявшегося табачного дыма, дешёвого виски и немытого тела.

Есть в нём и что-то ещё, что-то химическое, чужеродное.

Метамфетамин, возможно. От тюремных привычек отвыкнуть сложно.

Я проскальзываю позади него, словно дым.

Рой смотрит в видоискатель, не отрываясь; он видит, как Селеста встаёт и потягивается у своего стола.

Его дыхание учащается, палец замер на кнопке затвора.

Именно в этот миг я наношу удар.

Ребро моей ладони обрушивается точно в основание его черепа.

Не с целью убить — смерть была бы слишком милостива, слишком быстра. Просто, чтобы вырубить его.

Его тело обмякает, камера падает.

Я ловлю её, прежде чем она упадет на пол, и аккуратно откладываю в сторону.

Нет нужды её ломать.

Я хочу увидеть то, что видел он, узнать, какие снимки он делал.

Рой безвольно падает вперёд, и я ловлю и его, опуская тело на пол с некой заботливостью.

Но это не любовь.

Это нечто более чистое.

Это правосудие. Защита. Устранение рака, пока он не дал метастаз.

Я действую быстро: связываю верёвкой, которую принёс с собой, его запястья, затем лодыжки. Платформа мала, может, три на три метра, но этого достаточно.

Более чем достаточно для того, что будет дальше.

Я усаживаю его спиной к стволу, руки отвожу за дерево и фиксирую альпинистскими узлами, которые лишь затянутся туже, если он начнёт сопротивляться.

Его рюкзак — это кунсткамера извращений.

В рюкзаке три потрёпанных книги Селесты. Судя по штампам, он вынес их из тюремной библиотеки. По полям есть каракули карандашом: рисунки, странные записи. В нескольких местах он вычеркнул имя героя и вместо него крупно написал «РОЙ».

На одной из страниц, прямо поверх фото Селесты, десятки раз выведено одно слово: «МОЯ».

Книги явно читали без конца: корешки треснули, страницы пожелтели, покрылись пятнами, видно, что листали их грязными руками. Страница 247 во втором романе помечена закладкой. Там описывается момент, когда героиня впервые поддаётся тёмной силе.

Рой подчеркнул каждое предложение о покорности и приписал сбоку свои заметки:

«Она поймёт».

«Всё начинается именно так».

«Уже скоро».

Дальше вырезки из газет о её успехах, распечатки интервью, фотографии из журналов, аккуратно вырезанные по контуру. Тетрадь с его собственными «версиями» её сюжетов. В них героиня оказывается в подвале, прикованная, и в конце концов начинает умолять.

В его изложении она «любит» того, кто её пленил, — через боль и страдания.

Листаю до последней записи, датированной вчера:

«Видел, как она приехала. Дочь шерифа, пишет эти свои “тёмные” книжки. Думает, будто знает, что такое настоящая тьма. Я покажу ей, что это значит. Заставлю писать обо мне. Заставлю писать только для меня. Заставлю умолять, чтобы я разрешил ей писать то, что я скажу. Она станет моим главным творением. Моим шедевром. Когда я закончу, каждая её строчка будет обо мне. Для меня. Из-за меня».

Когда я читаю это, руки не дрожат.

Гнев не вызывает тремора, он делает движения чёткими.

Холодными. Расчётливыми.

Каждое его слово — ещё минута, которую я продлю, ещё порция боли, которую он заслужил.

Но это ещё не всё.

В рюкзаке есть пакет с застёжкой-молнией, а в нём «трофеи»: водительские права женщин из Огайо,