И теперь кто-то превратил эти слова в вещественную улику.

— Мне нужно посмотреть дело.

— Ни за что.

— Пап…

— Ты приехала сюда писать, а не в детективы играть, — он швыряет пропитанные кофе полотенца в мусорное ведро. — Пообещай, что не полезешь в это дело.

Я крещу пальцы за спиной, этот детский жест когда-то он сам приказал мне никогда не использовать.

— Обещаю.

Он не верит мне, но прежде, чем успевает настоять, у задней двери появляется офицер Джонсон.

— Следы уходят в лес, шериф. Теряются метров через тридцать. Размер ноги, похоже, сорок четыре, может, сорок пять. Судя по ширине шага — мужчина.

— Свежие?

— Не больше часа назад.

Они обмениваются взглядом, от которого у меня по коже бегут мурашки.

Кто-то был здесь, наблюдал за домом меньше часа назад. Возможно, видел, как я приехала.

— Удвой патрулирование, — тихо говорит отец. — И чтобы кто-то обходил периметр каждый час.

Джонсон кивает и уходит.

Отец поворачивается ко мне со своим выражением типичного шерифа.

— Ты никуда не пойдешь одна. Ни в город, не...

— Не буду жить полной жизнью, потому что тебе страшно?

— Не станешь пятой жертвой, потому что ты упрямая.

Эти слова повисают между нами как угроза. Или пророчество.

— Проводи меня в комнату, — говорю я, чувствуя внезапную усталость. — Обещаю быть примерной узницей.

Его лицо смягчается.

— Всё точно так, как ты оставила.

Он не лжёт.

Моя детская комната — это святилище подростковой тоски: фиолетовые стены, которые я покрасила в знак протеста против деревянных панелей в остальном доме, постеры с группами, которые я уже не слушаю, книжная полка, забитая Кингом и Райс, и всей той мрачной литературой, что так пугала маму.

Одеяло, которое связала бабушка, по-прежнему накрывает двуспальную кровать, а из мансардных окон по-прежнему открывается вид на зловещий лес.

Я ставлю ноутбук на старый письменный стол, располагая его так, чтобы видеть и лес, и подъездную дорогу.

Та самая машина снова на своём месте — ангел-хранитель или тюремный надзиратель, я пока не поняла.

— Ужин в шесть, — говорит отец с порога. — Буду готовить...

— Спагетти с соусом из банки?

— Это называется постоянство.

Он оставляет меня одну, и я открываю новый документ.

Курсор мигает, ожидая.

За окном следы уже заносит свежим снегом, стирая улики того, кто наблюдал за домом.

Но я всё ещё чувствую глаза в лесу, ждущие чего-то.

Начинаю печатать:

«Охотник всегда знает, когда его добыча возвращается домой».

Удаляю.

Слишком прямо.

Но что-то в этом месте, в этом лесу, в осознании того, что кто-то, убивающий женщин, читает мои слова, — дарит мне вдохновение, ради которого я сюда приехала.

Мрачное, опасное и настоящее. То, чего не хватало моим последним книгам.

За окном доносится звук, высокий и печальный, почти похожий на пение.

Нет, не пение.

Скрипка.

Кто-то играет на скрипке в лесу, и мелодия несётся по ветру, словно тайна.

Она прекрасна и неуместна. Классическая музыка в месте, где должны царить лишь тишина и ветер.

Я открываю окно, несмотря на холод, пытаясь определить источник.

Звук становится отчетливее. Кажется, Бах, хотя я никогда не разбиралась в классике.

Он доносится из глубины гор, может, в миле или двух отсюда.

Кто будет играть на скрипке в лесу в декабре?

— Пап? — кричу я в сторону лестницы. — Ты слышишь это?

— Что именно?

— Скрипку.

Пауза.

Затем раздаются его тяжелые шаги по ступеням. Он появляется в дверях комнаты, хмурится.

— Это, наверное, со стороны Локвудов. Парень-отшельник, живет в трех милях вверх по горе. Играет в любое время суток.

— Локвуд? — имя кажется мне почему-то знакомым.

— Каин Локвуд. Переехал сюда лет пять назад. Ни с кем особо не общается, но... — он обрывает себя.

— Но что?

— Но он подходит под профиль. Одиночка, охотник, знает лес как свои пять пальцев. И эти чертовы оленьи черепа, что он повсюду развесил... — он снова замолкает, явно сказав лишнего.

— Оленьи черепа?

— Забудь. Просто держись от него подальше, Селеста. Я не шучу.

Он уходит вниз, оставив мне больше вопросов, чем ответов.

Каин Локвуд.

Я прокручиваю это имя в сознании, как вино на языке, ощущая его грани.

Отшельник, играющий на скрипке в лесу и украшающий свой дом оленьими черепами.

Подходит под профиль серийного убийцы.

Мне следовало бы испугаться.

Упаковать вещи и вернуться в город, где единственная опасность — это завышенные цены на коктейли и провальные свидания с Тиндера.

Вместо этого я печатаю:

«Каин — имя для клейменного, для убийцы, первого, кто пролил кровь в гневе.

Но этот Каин играл на скрипке в лесу и украшал свой дом костями, и когда в ту первую ночь его музыка донеслась до ее окна, она поняла, что нашла своего монстра».

На этот раз я не стираю написанное.

ГЛАВА 3

Каин

Дилетант. Считает, что высота обеспечит ему безопасность.

Я наблюдаю со своей позиции в сорока ярдах к западу; он копошится в заброшенной охотничьей вышке, в двадцати футах над землёй, на могучей белой сосне. Он сидит там уже три часа, словно пёс, ждущий объедков, объектив его камеры нацелен на окно спальни Селесты.

Методика Роя небрежна: слишком много движений, дым от сигареты разносится ветром, время от времени объектив вспыхивает на свету — любой обученный человек заметил бы это сразу.

Но Селеста не обучена.

Она писательница, мечтательница, та, кто смотрит на тьму сквозь призму вымысла.

Она и понятия не имеет, что, пока стучит по клавишам, создавая монстров из воображения, настоящий монстр сидит на дереве и фиксирует каждое её движение.

Откуда я знаю его имя? Этот идиот обронил удостоверение в лесу.

Он снова меняет позу, платформа скрипит под его весом.

Вышка заброшена уже как минимум пять лет, я помню, как Митчелл построил её, прежде чем жена заставила его отказаться от охоты. Теперь она стала гнездом для существа куда более опасного, чем любой охотник.

В бинокль я вижу его профиль.

Обветренное лицо, тюремная бледность всё ещё не сошла, несмотря на шесть недель свободы, зубы пожелтели от казённого кофе и самокруток.

Ему сорок три, я выяснил это, проведя расследование после того, как впервые заметил его четыре дня назад. Отсидел восемь лет в Фишкиле за насильственные действия сексуального характера.

Девушке было семнадцать, но выглядела она моложе.

Рой предпочитает юных, уязвимых, одиноких.

Вроде дочери шерифа, которая вернулась домой, чтобы писать книгу.

Он нашёл её книги в тюремной библиотеке, я узнал это вчера, проследив за ним до городской библиотеки и изучив историю поиска на компьютере, которую