Я паркуюсь у «Стеллы», отчаянно желая кофе, который не сварен в папиной старой кофеварке, которую следовало заменить ещё десять лет назад. Колокольчик над дверью возвещает о моём приходе, и все в кафе поворачивают головы.

В маленьких городах своя форма слежки, куда эффективнее любой камеры.

— Селеста Стерлинг! — Стелла выходит из-за стойки, раскинув руки для объятия, которого мне не избежать. — Слышала, ты вернулась. Твой папа, наверное, так рад.

— Он… как обычно, — отвечаю я, аккуратно высвобождаясь из объятий, пропитанных ароматом корицы и нескрываемого любопытства.

— Ужасная история с теми несчастными женщинами, — продолжает она, понижая голос до театрального шёпота. — Твой папа, наверное, вне себя. Говорят, работает круглыми сутками.

— Он справляется.

— Ты только будь осторожна. Такая красивая девушка, совсем одна в том доме, пока он на работе… — она многозначительно замолкает, явно пытаясь выведать, действительно ли я одна.

Кафе выглядит точно так, как я его помню: разнотипные стулья, местные картины на стенах, дровяная печь в углу, из-за которой здесь всегда слишком жарко. И в дальнем углу, за книгой, сидит тот, кого точно не было здесь, когда я уезжала последний раз.

Он… не такой, как я ожидала.

Когда отец говорил «отшельник», я представляла кого-то неряшливого, неопрятного, возможно, бормочущего что-то себе под нос.

Этот мужчина словно вышел из совсем другой истории.

Тёмные волосы слегка длиннее обычного — очевидно, это продуманный стиль, а не небрежность. Чётко очерченный подбородок, гладко выбрит. На нём чёрный свитер, который, вероятно, стоит больше, чем большинство местных зарабатывают за неделю.

Он полностью погружён в книгу — «Размышления» Марка Аврелия.

— Это Локвуд-младший, — шепчет Стелла, проследив за моим взглядом. — Ну, уже не младший, наверное. В основном держится особняком, но каждый вторник заходит за кофе. Пьёт без сахара, читает ровно час и уходит. Как по часам.

Локвуд. Значит, это Каин. Брат Джульетты.

Словно почувствовав моё внимание, он поднимает взгляд. Его глаза светло-серые, как зимнее небо перед снегопадом. На мгновение они задерживаются на мне — дольше, чем положено, — и между нами проскакивает какое-то… узнавание, хотя мы никогда не встречались.

Он едва заметно кивает и снова погружается в книгу.

Я заказываю кофе — латте на овсяном молоке, который Стелла готовит с явным неодобрением, — и взвешиваю варианты.

Можно уйти, сделав вид, что я его не заметила.

А можно поступить так, как поступил бы любой нормальный человек, встретив в маленьком городке брата своего редактора.

— Каин?

Он снова поднимает взгляд, и на этот раз в его светлых глазах мелькает что-то похожее на забаву.

— Ты, должно быть, Селеста, — его голос глубже, чем я ожидала, как у начитанного человека. Совсем не похож на местный говор. — Джульетта говорила, что ты приедешь домой.

— Она и о тебе упоминала, — я киваю на пустой стул напротив. — Можно присесть? Как-то странно, у нас есть общий знакомый, а мы ни разу не встречались.

— Пожалуйста, — он аккуратно отмечает страницу, прежде чем закрыть книгу.

Движения у него точные, выверенные. Всё в нём продумано: и то, как он кладёт книгу, и то, как чуть отодвигает стул, чтобы освободить место для меня.

— Наверное, мне стоит извиниться за скрипку. Знаю, что по ночам звук разносится далеко. Твой отец не раз высказывал недовольство.

— А мне, наоборот, понравилось. Бах, верно? «Партита»?

Он слегка приподнимает брови:

— Ты разбираешься в классической музыке?

— Кое-что знаю о многом. Профессиональная привычка писателя, — отхлёбываю кофе, разглядывая его из-за края чашки.

Вблизи видны мелкие шрамы на руках, такие остаются после многих лет работы. Один тянется через костяшки пальцев, как серебристая полоска на коже. Другой огибает большой палец.

— Джульетта говорила, что ты читал мои книги.

— Виновен по всем пунктам, — он откидывается на стуле, совершенно непринуждённый, несмотря на признание. — Она прислала мне предварительный экземпляр первой книги, пыталась доказать, что современная проза может быть не хуже классики. Я… удивился.

— В плохом смысле или в хорошем?

— Сложно сказать, — он берёт свою чашку и делает глоток; я замечаю, какие у него крупные руки и как бережно он держит хрупкую посуду. — Ты пишешь о тьме с необычной честностью. Большинство либо романтизирует её, либо демонизирует. Ты не делаешь ни того, ни другого.

— Может, потому что я не считаю тьму по определению ни доброй, ни злой. Она просто есть. Как природа.

— Как природа, — повторяет он, и что-то мелькает у него на лице, слишком быстро, чтобы разобрать. — Поэтому ты вернулась? Ищешь вдохновение в природной тьме?

Вопрос будто таит в себе скрытый подтекст, хотя я не могу сказать, почему.

— Типа того. В городе всё слишком… стерильное. Там даже опасность искусственная.

— А ты предпочитаешь настоящую опасность?

От того, как он это произносит, по шее поднимается жар.

— Я предпочитаю всё настоящее.

В этот момент появляется Стелла с тарелкой выпечки, которую никто из нас не заказывал.

— За счёт заведения, — щебечет она, явно в восторге от того, что Каин с кем-то разговаривает. — Вы знакомы?

— Моя сестра — редактор Селесты, — поясняет Каин, и я вижу, как Стелла мысленно откладывает эту информацию для будущих сплетен.

Она оставляет нас, и мгновение мы сидим в неожиданно комфортной тишине.

Я отламываю кусочек круассана, остро ощущая, что он наблюдает за тем, как я ем. В его сосредоточенности есть что-то тревожащее — кажется, он фиксирует каждое моё движение.

— Можно задать тебе вопрос? — спрашиваю я.

— Ты всё равно его задашь.

Это невольно вызывает у меня улыбку.

— Почему именно здесь? Джульетта живёт на Манхэттене, а ты выбрал… это место.

Он молчит так долго, что я уже думаю — не ответит. Но когда он наконец говорит, голос звучит иначе, мягче, но отчего-то опаснее.

— Ты когда-нибудь чувствовала, что носишь чужую кожу? Что каждое взаимодействие требует от тебя притворства, от которого ты устала?

Я киваю. Да. Господи, да. Я точно знаю, о чём он.

Каждая вечеринка издательства, каждое интервью, каждая фальшивая улыбка для читателей, которые хотят, чтобы я была такой же, как мои опасные персонажи.

— Здесь мне не нужно играть. Горам плевать, кто ты, им важно лишь, чтобы ты уважал их. Лес не осуждает. Он просто существует и позволяет тебе существовать рядом с ним.

— А черепа оленей? — пытаюсь я разрядить обстановку.

Его улыбка резковата:

— Memento mori. Напоминания о том, что смерть естественна, необходима. Что в костях есть красота, если отбросить всё остальное.

По спине пробегает дрожь, и дело не в холоде, что за окном.

— Мой отец думает, что это ты убиваешь тех