Я вспоминаю голосовое сообщение отца.

«Небольшие проблемы... Молодые женщины».

Думаю о своей пустой квартире наверху, о своей пустой кровати, своих пустых страницах.

Думаю о брате Джульетты в горах, который читает мои книги и считает, будто я что-то понимаю о тьме.

Он и не подозревает, как сильно я сама хочу ее понять.

Но в том-то и дело, ты никогда не поймешь ее по-настоящему, пока не начнешь в ней тонуть.

А к тому времени, как правило, уже слишком поздно, чтобы доплыть обратно до берега.

Я захожу внутрь, чтобы собрать вещи.

Сорок восемь часов, и я буду дома.

Там, где тишина поможет мне писать.

Там, где меня ждет вдохновение.

Там, где никогда ничего не происходит, кроме редких драк в баре и подросткового вандализма.

Папа будет волноваться. Он всегда волнуется.

Но я не стала бы той, кто я есть, если бы боялась рисковать.

Я построила карьеру на тьме, на том, чтобы заставлять читателей влюбляться в монстров.

Теперь мне нужно просто вспомнить, что вообще делает монстров достойными любви.

Бросаю вещи в чемодан, а мой ноутбук лежит на кровати с все тем же мигающим курсором на пустой странице.

«Скоро», — обещаю я себе.

Скоро я заполню ее тем, от чего очки Ричарда Хэверстон в тонкой оправе запотеют от возбуждения.

Тем, что заставит читателей спать при свете.

Чем-то настоящим.

За окном снег все идет, стирая следы и скрывая грехи, заставляя весь мир выглядеть невинным и новым.

Но некоторые вещи нельзя скрыть.

Некоторые вещи умеют ждать. Они прячутся в тех местах, где снег ложится иначе, где тишина — не покой, а угроза, где тьма — не просто отсутствие света, а самостоятельная сущность.

Я еду домой.

А дом, как говорят, там, где сердце.

Или, как в моем случае, там, где оно перестает биться.

ГЛАВА 1

Каин

Она сегодня возвращается домой.

Я стою на краю своего участка, где лес соприкасается с цивилизацией, и наблюдаю за главной дорогой, что вьется в город, словно черная змея в белом снегу.

Два года ожидания, и теперь все свелось к часам. Возможно, к минутам.

Олений череп в моих руках все еще хранит тепло крови, кость скользкая под пальцами, пока я прикручиваю его к столбу.

Этот — не такой, как другие. Крупный взрослый олень-самец с десятью отростками на рогах, которого я добыл три дня назад, когда увидел ее пост о том, что она едет домой.

Я готовил его специально, очищал с тем вниманием, которое обычно приберегаю для других... проектов. Как раз тех, что шериф Стерлинг так отчаянно пытается раскрыть.

Телефон вибрирует.

Джульетта. Шлет очередное сообщение, не понимая, что подкармливает то, чего ей не понять.

А может, понимает.

Моя сестра всегда замечала больше, чем показывала.

Джульетта: Она выехала из города два часа назад. Остановилась заправиться в Олбани.

Я не отвечаю. Я уже давно не отвечаю на эти донесения, но Джульетта продолжает слать эти хлебные крошки из жизни Селесты Стерлинг.

Она думает, что делится со своим затворником-братом сплетнями из издательского мира.

Но не подозревает, что все это время тренировала хищника, уча его охотиться.

Череп поблескивает на слабом декабрьском солнце.

Я размещаю его так, чтобы он был первым, что видно при повороте на участок.

Хотя, Селеста не должна приехать именно сюда. Пока нет.

Но другие иногда проезжают мимо. Шериф, его помощники, бдительные граждане, что шепчутся про отшельника в горах, который развешивает кости, словно праздничные украшения.

Пусть шепчутся.

Они не имеют понятия, как выглядит настоящее украшение. И что я сделал с теми, кто этого заслужил.

Достаю телефон и открываю документ, который Джульетта прислала на прошлой неделе. Последнюю главу Селесты, ту самую, что издатель отверг как «слишком пресную».

Я перечитал ее семнадцать раз.

Она пишет: «Он наблюдал за ней с терпением человека, который уже решил, чем это закончится, но хотел продлить удовольствие от пути».

Она понимает суть терпения. Даже если не осознает, о чем на самом деле пишет.

Не до конца.

Ее герои — это фантазии. Мужчины, что заигрывают с тьмой, но рассыпались бы под ее истинной тяжестью. Они спрашивают разрешения. Они чувствуют вину. Они останавливаются, когда их просят.

Я никогда не останавливал то, что начинал.

Скрип шин по снегу заставляет меня обернуться.

Это не она — я знаю звук мотора каждого автомобиля в этом городке, и это старый пикап Тома Брэдли с его дохлой коробкой передач.

Он замечает меня у границы участка и прибавляет газу, избегая встретиться взглядом.

Хорошо.

Том усвоил урок в прошлом году, когда после лишних бокалов в «Мерфи» поднял руку на свою девушку.

Его рука срослась криво — именно так, как я и планировал.

Люди думают, что изоляция делает тебя слабым.

Они ошибаются.

Изоляция делает тебя чистым.

Отсекает все лишние шумы, пока не остается лишь одна цель.

Моя цель едет на черной «Audi» с нью-йоркскими номерами и будет здесь в течение часа.

Я возвращаюсь в хижину, снег хрустит под сапогами.

Внутри все безупречно. Чисто. Упорядоченно. Полная противоположность тому, что люди ожидают увидеть в жилище горного отшельника.

Одну стену занимают книги, в основном первые издания, расставленные по дате публикации. Философия, классика, криминальная хроника.

И на отдельной полке — каждый роман, когда-либо написанный Селестой Стерлинг, включая экземпляр ее новой книги для рецензентов. Я без спроса взял его из квартиры сестры в прошлый раз, когда она пригласила меня в город.

Это было восемь месяцев назад.

В последний раз, когда я притворялся нормальным ради сестры.

Ужин в дьявольски дорогом ресторане, где она представила меня коллегам как «брата, который живет на севере штата».

Селесты там не было, она была в книжном туре, но ее присутствие витало в их разговорах.

То, что она встречается с каким-то занудой. То, что ее навык писательства потускнел. То, что ей нужна встряска.

Я мог бы ее встряхнуть.

Я мог бы встряхнуть так, что её прежняя жизнь померкнет, как забытый сон.

На столе передо мной — её фото с обложки книги.

Не официальный портрет (он у меня тоже имеется), а снимок, который Джульетта сделала в прошлом году на рождественском вечере.

Селеста смеется над чьей-то шуткой, запрокинув голову, обнажив горло. В руке она держит бокал красного вина в тон своей помаде. На заднем плане у кого-то надета праздничная шапка