Она выглядит настолько живой, какой не кажется на последних фотографиях.

И я верну это. Ее жизнь. Даже если придется убить все остальное вокруг нее.

В углу стоит моя скрипка, ожидая.

Я беру ее, провожу пальцами по струнам, но не играю.

Локвуды настояли на уроках — это часть образа идеальной семьи.

Каждый вторник и четверг они отвозили нас с Джульеттой к преподавателю в Лейк-Плэсид, а затем уезжали на два часа.

Позже мы узнали, что в это время они навещали своего дилера — поддерживали собственные зависимости, создавая видимость воспитания детей-вундеркиндов.

Тогда скрипка была моим спасением.

Теперь она — оружие. Хотя и не в том смысле, как можно подумать.

В этих горах звук распространяется далеко. В тихие вечера я исполняю произведения, эхом разносящиеся по долинам — «Партиту № 2» Баха, иногда «Капризы» Паганини.

Местные находят это пугающим.

Они не догадываются, что моя музыка предназначена для единственной слушательницы, которая еще не здесь.

Это репетиция на тот день, когда она приедет, когда услышит музыку и заинтересуется человеком, играющим на скрипке в хижине, полной черепов.

Мой ноутбук открыт на её странице в Инстаграме.

Час назад она выложила фото с придорожной заправки — снимок заснеженных сосен с подписью: «Возвращаюсь домой, чтобы писать о монстрах. Возможно, найду вдохновение в горах».

В комментариях обычная лесть.

Сердечки, огоньки и мольбы о скорейшем выходе новой книги.

Кто-то написал: «Надеюсь, ты снова обретешь свою тьму!»

Знали бы они...

Её тьма как раз готовит обед в хижине в пяти километрах от дома её отца, нарезая оленину тем же ножом, что побывал внутри четверых мужчин в этом году.

Все они это заслужили — женоубийцы, растлители, отбросы, делающие мир уродливее.

Но шериф смотрит на это иначе.

Он видит лишь трупы.

Закономерности.

Убийца, которого ему нужно поймать до того, как его дочь вернется домой.

Опоздал, шериф.

Я знаю о шерифе Стерлинге такое, что заставило бы весь округ усомниться во всём.

Например, то, что он пьет больше с момента появления третьего тела.

Что у него был роман с женой мэра десять лет назад, до того, как она погибла в той «случайной» автокатастрофе.

Что он иногда ночами сидит у пустого дома, где выросла его дочь, и смотрит на темное окно, словно силой воли может вернуть ее обратно.

Мы с шерифом не так уж отличаемся.

Мы оба хотим защитить Селесту.

Разница в том, что он хочет защитить ее от всего мира.

А я хочу защитить ее ото всех, кроме себя.

Полицейская рация на столе оживает: «Третий — базе. У нас еще один 10–54 на трассе 73».

Мертвое тело.

Уголки моих губ поднимаются.

Нашли Монику Ривз быстрее, чем я ожидал.

Видимо, холод сохранил ее лучше, чем остальных.

Обычно туристам требуется не меньше недели, чтобы наткнуться на мои подарки.

Хотя Моника была особенной — она продавала свою двенадцатилетнюю дочь мужчинам из Олбани.

Теперь девочка в безопасности, в приемной семье на юге штата.

Она никогда не узнает, что монстр, убивший ее мать, на самом деле спас ее.

Голос шерифа Стерлинга пробивается сквозь помехи: «Обезопасьте место. Ничего не трогать, пока я не приеду. И, ради всего святого, без эфира! Нам не нужно, чтобы пресса пронюхала, прежде чем...» Он обрывает себя. «Просто оцепите место. Я через десять минут буду».

Он звучит уставшим.

Почти что сломленным.

Отлично.

Сломленные люди ошибаются, а мне нужно, чтобы он отвлекся перед тем, что грядет.

Я открываю на ноутбуке рукопись Селесты — не опубликованную версию, а ту, где все ее пометки, удаленные сцены, недоработанные мысли.

Джульетта дала мне доступ к её облачному хранилищу два года назад, чтобы я мог «помочь с техническими деталями» для сцены охоты.

Она забыла закрыть доступ.

Или, может, не забыла.

Интересно, что она на самом деле знает, а на что просто закрывает глаза.

Во второй книге была сцена, которую она вырезала.

За героиней кто-то наблюдает, но она ещё не догадывается об этом.

Она написала: «Ощущение чужого взгляда на себе было похоже на то, как будто стоишь в солнечном свете, пробивающемся сквозь стекло, — одновременно тепло и холодно, уютно и опасно; кожа покрывалась мурашками от осознания того, чему она не могла подобрать названия».

Она чувствовала меня, даже тогда.

До того, как узнала о моём существовании. Какая-то ее часть уже признала то, что должно случиться.

Так же, как олени порой замирают перед выстрелом — не от страха, а от смирения.

Они замирают, признавая существование силы, превосходящей их.

Я прохожу в заднюю комнату, ту, что всегда заперта, когда у меня кто-то бывает.

Не то чтобы гости у меня часто, одна Джульетта приходит, да и то редко.

Стены здесь увешаны фотографиями, не Селесты, хотя они у меня тоже есть, но спрятаны.

Здесь другие.

Те, кого я убрал из этого мира. Фотографии «до» и «после», можно сказать.

Моника Ривз в продуктовом магазине, смеется с кассиршей, словно не продает невинность собственной дочери.

Дэви Филлипс у ворот начальной школы, смотрящий на детскую площадку с неподобающим интересом.

Куинн Мерфи, выходящий из бара и не ведающий, что этот стакан был последним, прежде чем я показал ему, что бывает с мужьями, которые ломают ребра своим женам.

Патриция Морс в своем кабинете в службе опеки, берущая взятки за то, что якобы ничего не видит и не слышит.

Оленьи черепа отмечают их могилы, хотя полиция еще не уловила эту связь.

Они думают, что черепа — это что-то случайное, почерк сумасшедшего.

Не понимают символизма. Олени животные-жертвы, но они же и выживают.

Они приспосабливаются. Наблюдают. Они знают, когда на них охотятся, и иногда сами выбирают момент для ответного удара.

Так же, как предстоит выбрать и Селесте.

За фотографиями мертвых есть еще одна дверь.

Эта дверь открывается ключом, что всегда при мне, я ношу его на груди, словно талисман.

Внутри — мое истинное убежище.

Моя святыня, как назвала бы его Джульетта, знай о нем.

Хотя «святыня» подразумевает поклонение, а то, что я чувствую к Селесте Стерлинг, куда сложнее простого обожания.

Здесь хранятся ее книги, и не только опубликованные.

Здесь есть пробные экземпляры с ее рукописными пометками на полях.

Рукопись, которую она отправила в двадцать три года и которую отвергли как «слишком мрачную для массового рынка». Рассказы, опубликованные под псевдонимом в колледже, когда она думала, что никто не свяжет их с ней.

Записи, что она выкладывала в заброшенном блоге в 2015-м, до славы,