Всё моё тело буквально пронзило судорогой; это было неправильно. Всё происходящее вокруг было ужасно и противоестественно. В груди заговорил зверь, требовавший расплаты; он кричал о том, что я должен накинуться и разорвать лекаря на части, и я честно пообещал себе, что именно так и сделаю, но не сейчас, позже, потому что понимал цену каждой секунды и знал, что сейчас на первом месте — жизнь, а не месть.

Ребёнок издал сначала слабый, хриплый звук, а затем, словно натянутая струна, голос стал крепче, и в этом крике было обещание и вызов одновременно. Из меня в этот момент словно вынули и жизнь, и магию. Мой сын был жив. Жив. И сейчас только от меня зависело, что будет дальше. Больше всего мне хотелось подскочить к лекарю и просто покончить с ним раз и навсегда, но я понимал, что это не самое разумное в этой ситуации.

Поэтому я быстро сплёл плетение и обездвижил лекаря, не столько для того, чтобы он не смог убежать — это у него и так бы не получилось, — сколько для того, чтобы он не смог причинить вред моей семье.

Именно в этот момент лекарь поднял глаза, и в них я прочёл то, что всегда читается на лицах, пойманных с поличным: страх и ярость. Он тут же начал пытаться оправдаться, рассказывать, что «нашёл, случайно, услышал шум, решил помочь» — и всё это было мерзко и неправдоподобно. Но главное: я не мог себе позволить тратить на него ни секунды своего времени, потому что это означало бы, что я не трачу его на заботу о Лидии и ребёнке.

Серый и его люди выскочили на опушку в тот же момент, когда я уже стоял над колодцем, и их появление было похоже на удар — не потому, что мне была нужна помощь, а потому, что мир вновь обрёл силу привычного порядка: люди, поступки, приказы. Я мигом отвернулся от лекаря и начал действовать именно так, как того требовала ситуация. — Закройте лекарю рот, свяжите руки и приставьте к нему охрану, чтобы он не мог причинить вреда или сбежать! Несколько мужчин тут же спешились и бросились выполнять мои приказы. В это же мгновение я рванул к Лидии, потому что всё, что имело сейчас цену, было у меня прямо тут.

Она выглядела хуже, чем я ожидал даже в самых дурных снах: шёлковые волосы слиплись и напоминали мочалку, кожа была словно пергамент, разрез вдоль живота — просто варварство рук мясника. Я слышал о кесаревом, но то, что было сейчас передо мной, больше походило на боевую рану, от которой непросто восстановиться. Ребёнок лежал рядом на тряпке, крошечный, с кожей прозрачной, как листок, и в нём не было той энергии, которую я привык слышать в младенцах. Его крик был слаб и короток, и в нём слышалось то, что я не хотел слышать — следы того, как он истратил свой ресурс, чтобы звать меня, и теперь за это платит.

Я прижал ладонь к его тельцу и в пальцах почувствовал сухой, острый холод — не тепло, не живую силу, а усталость, как будто кто-то вынул из него огонь и оставил уголь, который ещё тлеет, но уже не может разгореться. Это значило, что ему срочно нужна помощь. Нужна теплоизоляция, питание, настойки, осторожные согревающие прикосновения и кто-то, кто умеет работать с такими маленькими, кто понимает, как управлять потерянной магией — а у Серого таких людей не было. Мысли метались, пытаясь найти выход из ситуации. У нас не было и времени тащить их в замок, где, как я знал, не было никого — стража и слуги перебиты. Да и дорога туда могла стать приговором и для матери, и для ребёнка одновременно. И тем не менее что-то делать было просто необходимо.

Я взглянул на Серого, и он понял без слов: в его глазах промелькнуло то же, что и во мне — тревога и ответственность. И пускай эти двое не были для него самым дорогим, он не был дураком и понимал, что всё происходящее имеет огромные последствия. Уже на грани рассудка я чувствовал, как обостряются грани выбора: довериться этому мерзавцу-лекарю и позволить ему закончить начатое. Но риск был огромен. Как я мог быть уверен в том, что он не будет действовать в своих интересах, а потом с печальным лицом не сообщит мне, что, дескать, я делал всё, что мог, но не получилось? Я мог бы попытаться соорудить какое-то подобие временного лазарета здесь, у колодца, с минимальным набором средств. Вот только совсем не факт, что этого будет достаточно. Смогу ли я дальше жить, зная, что не сделал всё возможное? Я тяжело вздохнул. Решение было необходимо принимать прямо сейчас.

— В часе пути есть небольшая таверна, можно попробовать наложить на госпожу стазис и донести на носилках, а сейчас вызвать повитуху, — неуверенно предложил Серый, и я ухватился за это предложение как за спасительную соломинку.

— Немедленно соорудить носилки, найти все одеяла и плащи, что есть, давай осмотреть всё, что есть у твоих ребят из целебных настоек! — я не знал, было ли это просьбой или приказом, но главное — это сработало. Люди зашевелились, и уже через пару минут я укрывал ребёнка, пусть не в шёлк, а в тёплую шерсть, и прижимал малыша к своей груди, пока одной рукой перебирал склянки. Без сомнения, пока люди Серого собирали носилки, я влил в приоткрытый рот Лидии две настойки: одна должна была помочь остановить кровотечение, вторая — укрепить её общее состояние.

Затем, бережно передав ребёнка Серому, я осторожно переложил Лидию на носилки, стараясь не причинить ей боли или неудобств. И всё равно её лицо исказила гримаса боли. Но я не стал терять времени на сожаления, а вместо этого начал накладывать заклинание стазиса. Уже через пару минут её тело покрылось лёгкой ледяной коркой, которая должна была удерживать её жизнь в теле. После чего я снова взял на руки ребёнка.

Я махнул рукой, подзывая одного из всадников, и даже не стал тратить время на объяснения — просто сжал плечо и произнёс коротко, почти рычанием: — Повитуху. Любой ценой привести в таверну.