и все они сливались в одно короткое слово — «успей», и это слово теперь было единственным законом, который мне оставалось исполнять. Я понимал, что ребёнок не должен обладать такой мощью, что ни один младенец по природе не способен так громко кричать с помощью магии, и от этой мысли становилось ещё страшнее: что, если они истощат его вовсе, что, если он сгорит до того, как я доберусь? Я стиснул зубы до боли, челюсть заныла, но в ответ на страх выросла решимость — нет, не позволю этому случиться, не для того я столько раз падал и поднимался, чтобы теперь проиграть. «Держись, Лидия», — выдохнул я, даже не заметив, что произнёс вслух; голос дрожал, но в груди вставал камень решимости. Небо светлело, и с каждым лучом рассвета зов слабел, нить рвалась в моих пальцах, и в тот миг, когда отчаяние уже кроило воздух, я почувствовал последний толчок — слабый, но ясный, как шёпот: «иди». Я ударил коня пятками, взмыл вперёд и не смотрел назад; люди могли кричать и отставать, кони могли споткнуться — мне всё равно, потому что я слышал её и чувствовал его, и если ради этого придётся поджечь весь мир — я так и сделаю. Рассвет встретил меня на полном скаку, и вместе с ним я летел туда, где ждала моя единственная, моя истинная.
С рассветом колодец выглядел ещё холоднее, чем вчера вечером: каменные круги отбрасывали серые тени, а воздух над краем дрожал от слабого запаха влаги и трав, будто сама земля вздыхала от усталости; лекарь подошёл неспешно, как тот, кто считает себя вправе изменять чужие жизни и решать, кому ещё можно жить, а кому предстоит сделать последний выдох. Он заглянул внутрь и замер: тело Лидии лежало, как тряпичная кукла, лицо было бледно-серым, губы сухими, а в области живота едва заметно дрожала короткая волна — слабый ответ того, что ещё теплится в ней жизнь. Его рот тут же искривился. Эта девчонка опять умудрилась испоганить все его планы. Ну как так вообще можно? Она должна была промучиться ещё хотя бы день, но в результате оказалась слабее, чем он предполагал. Сейчас это определённо было проблемой. Ведь ей ещё надо было родить ребёнка. Ослабленного ребёнка, который бы помог ему выкрутиться из всей этой ситуации и осуществить свой план.
Он не позволил себе шумного возмущения, хотя ему никогда не нравилось, когда портили его планы, а эта девчонка делала это с завидной регулярностью. Сейчас его действия требовали точности, и он действовал, как врач, давно привыкший отбрасывать эмоции в сторону. Так что сначала он убрал ловушку, которую приготовил на тот случай, если эта безумная всё же решит самостоятельно выбраться из колодца, а затем сплёл магическую сеть, чтобы поднять девушку со дна. Пару минут — и она уже лежала на камне, словно мешок, а лекарь тут же приступил к осмотру. К его облегчению, ребёнок был ещё жив, хоть и очень ослаблен; состояние же матери его не интересовало, он всё равно не собирался помогать ей выжить. Вот только он понимал, что каждый миг на весах, и что если он не начнёт роды немедленно, то и шанс на спасение, и шанс на собственное благополучие улетучатся.
Он устроил примитивный лазарет у края колодца: сушёные салфетки, горячая вода, обеззараживающий раствор, и руки его, которые раньше изящно вводили иглы и лепили мази, теперь действовали хладнокровно и быстро, готовя инструменты, которые могли бы понадобиться для того, чтобы вытащить ребёнка живым. В его взгляде не было ни жалости, ни торжества; была только практическая раздражённость и расчёт — всё усложнилось, а значит, потребовалась ловкость и холодный ум, черта, которой он обладал в избытке. Он шептал под нос короткие, строгие приказы самому себе, как будто это могло хоть как-то помочь во всей этой ситуации.
Глава 26.Там, где зов оборвался
Фарим Веллор
Светало. Первые бледные полосы рассвета рвались сквозь верхушки деревьев, и каждый новый луч казался мне ножом, отрезающим секунды. Я чувствовал — мы уже близко. Зов бился в груди всё яснее, словно сердце Лидии стучало прямо внутри меня, и это чувство не оставляло сомнений: она где-то совсем рядом.
Но внезапно поток оборвался. Будто кто-то резко перерезал тончайшую нить. Тишина ударила сильнее грома. Я едва не выронил поводья — мир на миг лишился цвета, дыхание остановилось.
— Нет… — прошептал я, но голос сорвался, и в этот шёпот вместился весь ужас. Зов исчез, будто его никогда не было, и пустота, оставшаяся после него, оказалась страшнее любой боли.
Серый, кажется, что-то кричал сзади, но я не слышал. Всё вокруг сузилось до одной мысли: я опоздал. Или почти опоздал. Лидия. Ребёнок. Если зов оборвался, значит силы иссякли, значит они больше не могут держаться.
Я не мог позволить себе сдаться. Даже если последняя искра угасла — я всё равно должен был добраться, потому что иначе я никогда себе этого не прощу.
Конь взмыл вперёд, и я больше не замечал дороги, не замечал рваного дыхания, не ощущал веток, которые били по лицу. Внутри всё сжалось в один пульсирующий комок — туда, где они ждали. Я приказывал себе верить, что зов оборвался не потому, что их больше нет, а потому что силы закончились. Что я ещё могу успеть, надо только постараться.
Воображение тем временем рисовало самые худшие картины: пустое тело, холодные губы, мёртвый взгляд ребёнка, которого я так и не успел даже взять на руки и узнать как следует. Эти мысли резали сильнее когтей, и каждая новая вспышка страха только подстёгивала меня гнать быстрее.
«Только держись… ещё миг, ещё вдох», — повторял я беззвучно, словно мантру, и с каждым повторением гнал коня быстрее. Солнце уже пробивалось сквозь кроны, воздух становился прозрачным и резким, и в этой утренней ясности я чувствовал, как надежда ускользает вместе с тенью, но я не мог остановиться.
Я должен был успеть. Я обязан был.
Я выскочил на опушку так, будто земля под копытами вдруг разверзлась и выплюнула меня там, где я должен был быть. Мир на долю секунды разделился на то, что было наверху — ещё бледнеющее предрассветное небо, и то, что было внизу — узкую сцену у края колодца, от которой всё во мне заледенело.
Первое, что бросилось в глаза, — неестественная, жуткая бледность Лидии, которая
