Он побледнел. — Это хуже смерти, — прошептал он.

— Знаю, — ответила я. — Именно поэтому это справедливо.

Фарим кивнул, и в тот же миг магическая печать вспыхнула между его ладоней. Пламя, белое и холодное, коснулось лекаря. Он вскрикнул, рухнул на колени, задыхаясь, и я увидела, как тускнеет свет в его глазах, как исчезает магия, вытягиваемая из него по капле. Когда всё закончилось, он просто сидел на полу, тяжело дыша — пустой сосуд, из которого вытянули душу.

— Отправьте его в нижние земли, — сказал Фарим стражникам. — Пусть служит в приютах и лазаретах. Следите, чтобы ни одна капля магии к нему не вернулась.

Когда дверь за лекарем закрылась, в камере стало тихо. Слишком тихо.

Я облокотилась о холодную стену и выдохнула. Не было торжества, не было облегчения — только тяжесть. — Я думала, мне станет легче, — сказала я.

Фарим подошёл, обнял, притянул к себе. — Легче не станет, — ответил он. — Но теперь всё кончено.

Я кивнула, уткнувшись лбом ему в грудь. Камень под ногами был холодным, воздух — влажным, но рядом с ним я впервые за долгое время почувствовала, что живу. — Нет, — прошептала я. — Для нас всё только начинается.

Он тихо рассмеялся, почти беззвучно. — Тогда начнём вместе.

И это “вместе” прозвучало как обещание — не громкое, не торжественное, но настоящее.

Эпилог второй

Пять лет спустя

Время, как выяснилось, умеет быть добрым. Оно не лечит — просто стирает острые углы, оставляя за собой мягкое сияние воспоминаний. Замок, когда-то наполненный холодом и тенью, теперь жил и дышал. Смех, шаги, шелест детских ног — всё это стало для меня лучшей музыкой.

Мой сын подрос. Стал упрямым, как мать, и любопытным, как я. В нём смешались её доброта и мой огонь, и, глядя на него, я понимал, что все те бессонные ночи и тревоги стоили того, чтобы однажды увидеть, как он стоит в саду, раскинув руки навстречу ветру и пытается “летать, как папа”. Он ещё не знал, что драконья кровь — не только дар, но и тяжесть, но я верил: он справится. Ведь в нём течёт сила обоих — моя и Лидии.

Я потратил целое состояние, чтобы найти лучших лекарей, алхимиков и магов. Чтобы каждое её дыхание было спокойным, каждый шаг — лёгким. Я следил за каждым зельем, каждой процедурой, словно сам участвовал в их создании. Теперь Лидия смеялась, больше не боялась зеркал и не вздрагивала от теней прошлого. Мы были счастливы. По-настоящему.

А потом однажды, ранним утром, когда солнце ещё только окрашивало горы золотом, Лидия вошла в мой кабинет. В руках у неё была кружка с травяным чаем, волосы спускались волной по плечам, а глаза светились тем мягким блеском, от которого у меня всегда перехватывало дыхание.

Она подошла ближе, поставила чашку и, будто между делом, сказала: — У нас будет ребёнок.

Мир остановился. Я не сразу понял смысл, а когда понял — дыхание сорвалось, сердце ударило больно, сильно, живо. — Что?.. — только и смог выдохнуть я.

Она кивнула. Улыбнулась так тихо, как улыбаются те, кто знает цену чудесам. — Лекари подтвердили. Девочка.

Я сел — или, может, просто осел в кресло, не чувствуя ног. Потом поднялся, подошёл к ней и, не веря, провёл рукой по её щеке. — Лидия… это… невозможно. Это же опасно!

— Возможно, — ответила она и положила ладонь на мой подбородок, заставив посмотреть в глаза. — Просто поверь, что всё будет хорошо.

Я не смог сдержаться. Обнял её так, будто боялся, что она исчезнет, как мираж. Смех, слёзы, благодарность — всё перемешалось в груди. Я чувствовал, как дрожат руки, и не стыдился этого. Пусть. Пусть видит, какой я смешной, растерянный и счастливый.

— Девочка, — повторил я, словно пробуя вкус слова. — Наша девочка.

Она засмеялась, и этот смех был светлее любого заклинания.

Шесть лет спустя

Она оказалась крошечной. Невесомой. И совершенно не похожей на сына. Та, кто ворвалась в мой дом, в моё сердце, в мою жизнь — маленький солнечный вихрь с глазами Лидии и характером, которому мог бы позавидовать любой упрямый дракон.

С тех пор я забыл, что такое сон. Днём — дела, советы, распоряжения. Ночью — колыбель, тихие шаги и её дыхание. Я не позволял никому подходить к ней, пока она спит. Не потому, что не доверял — просто не мог оторваться. Раз за разом я вдыхал её макушку, которая пахла сладкой сдобой, и не мог надышаться.

Иногда Лидия, устало улыбаясь, заходила в детскую и шептала: — Фарим, ты снова не спишь. Она ведь больше не просыпается каждый час!

— А вдруг проснётся? — отвечал я, даже не поднимая головы. — Тогда я должен быть рядом.

Маленькая драконица уже умела требовать. Стоило ей заплакать — и я, глава рода Веллоров, оставлял важные бумаги, забывал про титулы, приказы, отчёты и бежал по лестнице, спотыкаясь о собственные шаги. Стоило ей потянуться — и я подхватывал её на руки, укачивал, напевая старые песни, которые думал, что уже забыл.

Иногда она засыпала у меня на груди, сжимая крошечными пальчиками мою рубашку, и я сидел так часами, боясь пошевелиться. Лидия подшучивала: — Теперь, наверное, всем ясно, кто в нашем доме настоящий хозяин.

И я лишь улыбался. Потому что она была права.

Я, дракон, привыкший повелевать бурями, теперь жил под властью двух женщин — одной сильной и мудрой, другой крошечной, упрямой и невероятно громкой. И я бы не променял это ни на какие королевства.

Иногда я поднимал дочь на руки, прижимал к себе и шептал: — Ты — мой огонь, девочка. Не плачь. Никогда не плачь.

Она улыбалась во сне, и этот миг стоил всех лет, всех потерь, всех сражений.

Теперь я знал: моя сила — не в пламени, не в крыльях и не в крови дракона. Моя сила — в том, что рядом со мной смеются те, ради кого я живу.

И это было счастье. Простое и бесконечное.