Они бросились ко мне, едва я сделала первый шаг на твёрдую землю. Анжелика молча вцепилась в юбку Элеоноры, её глаза были огромными и испуганными в сгущающихся сумерках.

— Деточка... Эмилия... — Элеонора протянула ко мне дрожащие руки. — Прости нас... Мы...

— Эмилия... — глухо начал Герберт, комкая в руках свою старую шляпу.

Я прошла мимо них.

Я не могла говорить. Не могла кричать. Внутри была только ледяная, выжженная пустота. Я просто шла к дому, который больше не чувствовала своим.

Кристиан обогнал меня, не взглянув на Элеонору и Герберта. Капли воды стекали с его тёмных волос и прилипшей к плечам рубашки, оставляя тёмные пятна на сухой тропинке. Он остановился у самого крыльца и посмотрел на меня.

— Все в дом, — бросил он. Его взгляд задержался на моём мокром, грязном платье. — Нужно печь затопить.

Мы вошли в дом. Анжелика жалась к юбке Элеоноры.

Кристиан, с которого ручьями стекала вода, окинул комнату тяжёлым взглядом. Он тут же подкинул в печь дров, и загорелось тёплое пламя. Кристиан шагнул к Анжелике и, не говоря ни слова, подхватил её на руки.

— Я отнесу её к себе, — глухо сказал он, глядя не на меня, а на стариков. — Ей не нужно это слышать.

Анжелика тут же обвила его шею руками, уткнувшись мокрым от слёз лицом ему в плечо. Он постоял мгновение, а потом посмотрел на меня.

— Разберись с этим, хозяйка.

Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Я осталась стоять посреди комнаты, закутавшись в одеяло, которое успела схватить. Элеонора и Герберт застыли у печи, как двое подсудимых.

— Кто ты? — начала я, глядя в упор на Элеонору.

Она застыла. Улыбка, которую она, должно быть, репетировала, медленно сползла с её лица, обнажая растерянность.

— Что, милая?..

Я сделала шаг к ней.

— Кто... — я с трудом протолкнула слова сквозь ком в горле, —...такая Элеонора?

— Я... я Элеонора, — её голос был едва слышен сквозь слёзы. — Я не... не сестра твоей матушки, как ты уже поняла. — Она с трудом подняла на меня опухшее, постаревшее вмиг лицо. — Настоящая Элизабет... она была моей единственной подругой. Единственной за всю жизнь. Она умерла много лет назад на моих руках. Когда-то я... я сделала то же, что и она, — сбежала из дома. Только она сбежала к хорошему человеку, а я... я сбежала к чудовищу.

В её сбивчивом, захлёбывающемся рассказе не было никакого благородного дворецкого. Женихом был мелкий воришка, обещавший золотые горы, а принёсший только побои, нищету и вечный страх.

— Я всю жизнь прожила в грязи, Эмилия. Всю жизнь! — шептала она, раскачиваясь. — Я терпела. А когда он... когда он умер... его брат, которому и принадлежал наш сарай, просто вышвырнул меня на улицу.

Она умоляюще посмотрела на меня, её взгляд цеплялся за меня, как за последнюю соломинку.

— У меня никого не осталось. Никого. Я вспомнила об Элизабет, о её семье. Она так много рассказывала! Я искала их... но все умерли. Кроме тебя. Я узнала, что ты здесь, одна, что тебя муж бросил... Я пришла, надеясь...

— Так почему ты не рассказала правду? — холодно спросила я. — Зачем было врать?

— Я не хотела… — прошептала она с отчаянием. — Но я так боялась, что ты меня прогонишь!

Я медленно повернулась к Герберту. Он всё ещё мял в руках шляпу.

— А ты? — голос едва заметно дрожал. — Твоя очередь. «Королевский огородник»?

Он тяжело вздохнул, и его плечи опустились. Он не стал отпираться. Медленно кивнул.

— Да, — глухо сказал он. — Это было. Давно. Я не... я не горжусь этим. Я грабил повозки на большой дороге.

— Но ты же сказал...

— Сказал, что устал, — перебил он. — И это единственная правда. Я устал бегать. Устал прятаться. Увидел твой дом, твою землю... Я ведь и правда огородник. Это всё, что я умею по-настоящему. Я просто... — он запнулся, —...просто хотел... жить. Копать землю. Начать всё сначала на старости лет. И чтобы меня оставили в покое.

Я смотрела на них — на плачущую Элеонору и поникшего Герберта. Двое лжецов. Двое отчаявшихся, сломленных стариков. Моё «гнездо беглецов». Я не знала, что с ними делать. Прогнать? Оставить?

Вместо того чтобы молить о пощаде, Элеонора, вытерла руки о передник и, не глядя на меня, пошатываясь, направилась к столу, где уже был приготовлен крошечный потёртый узелок.

— Ты права, Эмилия, — тихо сказала она. — Мы тебя обманули. Мы уйдём прямо сейчас. Спасибо... спасибо за тепло, которого я получила впервые в жизни.

Герберт молча кивнул, соглашаясь с её решением. Он надел на седую голову свою старую шляпу.

— Жаль, не увижу, как картошка взойдёт, — пробормотал он, глядя в окно на свои грядки. — Прости, хозяйка.

Он двинулся к двери, Элеонора — следом. Они были готовы исчезнуть в ночи.

— Подождите, — вырвалось у меня.

Они обернулись. В их глазах не было надежды — только смирение перед неизбежным. Я подошла к Герберту.

— Ты преступник?

Он медленно кивнул.

Повернулась к Элеоноре.

— А ты... ты мне не родня?

Она отчаянно замотала головой, снова заливаясь беззвучными слезами.

— Элвин прав, — тихо произнесла я. — Это убежище беглецов. Вы оба... да и я тоже...

Герберт и Элеонора ошеломлённо смотрели на меня.

— Ты же огородник? — продолжила я, хватая с полки корзину и выуживая из неё мешочек с семенами голубых цветов. Протянула находку Герберту. — Посади их у самого порога. Нам нужно заработать достаточно, чтобы расширить дом. А ты, — я повернулась к Элеоноре, — испеки с утра побольше булок. Я отправлюсь на рынок и хочу угостить торговцев из соседних лавок.

Я устало выдохнула.

А на душе разлилось такое тепло, что никакая печь была не нужна.

Глава 36

Я проснулась ещё до рассвета. В тишине, глядя в потолок, утопающий в предрассветной мгле, я размышляла о самом главном. Теперь у меня была семья. Не та, что дана при рождении, а та, что я обрела сама — моё странное, выбранное сердцем гнездо беглецов. И я поняла: пришло время оставить всё тягостное в прошлом и начать жить дальше, в свете этого нового дня.

Я натянула платье. Грубая шерсть оцарапала кожу, и это болезненное касание вернуло меня в реальность. Выйдя на крыльцо, я вдохнула колкий морозный воздух и замерла.

Герберт уже суетился на грядках. Он не смотрел на меня, поглощённый делом. Лопата с глухим стуком вонзалась в