Я как раз достала из сарая мешочек с семенами лунного цвета, подаренный Хранителем, и прикидывала, куда их посадить, когда скрип калитки заставил меня поднять голову.

На тропинке вырос Элвин Малбрук.

Он не просто принёс почту. Он пришёл с ехидной, торжествующей ухмылкой, и в его янтарных глазах плясали недобрые огоньки.

— Доброе утро, травница, — протянул он, лениво входя во двор и окидывая всё хозяйским взглядом. — Всё ещё играешь в хозяйку этого... приюта для убогих?

— Уходи, Элвин, — холодно сказала я, выпрямляясь. — Тебе здесь не рады.

— О, я ненадолго. Просто принёс тебе кое-что. По работе, так сказать. Я ведь не только письма доставляю. Иногда я... нахожу интересную информацию.

Он подошёл ближе, и я инстинктивно отступила. От него пахло потом и чем-то кислым.

— Я тут порылся в старых архивах, да написал пару писем, — его голос стал вкрадчивым. — Работа у меня такая, знаешь ли. Знаю прошлое почти каждого в этом королевстве. Даже своё собственное. И вот что забавно... — он порылся в своей сумке. — Нашёл кое-что любопытное о твоих... домочадцах.

Он вытащил потрёпанный, пожелтевший лист и протянул его мне.

Выцветшее объявление о розыске. На потёртом рисунке был изображён черноволосый мужчина с дерзкой ухмылкой, но глаза... эти голубые глаза я узнала бы из тысячи.

Внизу стояло имя: «Герберт. Беглый преступник. Виновен в грабеже повозок у большой дороги».

Земля качнулась у меня под ногами. Мешочек с семенами выпал из ослабевших пальцев.

— Что... что это?

— Это, милая, — Элвин наслаждался моей реакцией, — твой тихий «огородник». Похоже, он не только овощи в королевских садах выращивал, но и кошельки на большой дороге.

Я уставилась на объявление. Дышать стало трудно.

— Хотя чему я удивляюсь? — продолжал он, и его ухмылка стала шире. — Ты, кажется, коллекционируешь лжецов. Спроси-ка у своей «тётушки Элизабет», как её на самом деле зовут. Например... Элеонора?

Я вскинула на него взгляд. Шок сменился ужасом.

— Что ты несёшь...

— Я же сказал — я всё знаю, — он постучал пальцем по своей почтовой сумке. — Она ведь тоже непроста, да? Выскочила замуж за беглого преступника и всю жизнь прожила в нищете. А теперь, когда осталась ни с чем, прибежала к тебе, прикинувшись родной кровью. Забавно, как вы все друг друга находите. Настоящее гнездо беглецов.

«Гнездо беглецов».

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Мир, который я с таким трудом отстраивала, рушился на моих глазах. Люди, которых я приняла, которым начала доверять... они солгали мне.

Нет, это Элвин лгал! Конечно, Элвин. Иначе и быть не могло.

Элвин перевёл взгляд мне за спину, в сторону соседнего дома. Кристиан, должно быть, вышел на шум и теперь приближался к нам.

— Впрочем, — Элвин повысил голос, явно говоря уже не только мне. — Твой хмурый защитник из той же компании. Только у него-то ставки покрупнее, чем у этих мелких сошек.

Я обернулась. Лицо Кристиана стало злым и бледным. Он не смотрел на Элвина. Он смотрел на меня. И в его взгляде была такая смесь ярости и отчаяния, что я поняла — Элвин попал в точку.

Впрочем, я и так знала, что у него есть секрет. Гораздо больше меня шокировали слова о тёте.

— Вот видишь, — промурлыкал Элвин, довольный произведённым эффектом. — Удачи тебе, травница, в твоём змеином гнезде.

Он развернулся и, насвистывая, пошёл прочь.

Я осталась одна посреди двора, сжимая в руке пожелтевшее объявление о розыске. Из дома, смеясь, вышла тётя Элизабет, неся кружку с водой для Герберта.

— Эмилия, милая, ты чего бледная такая?

Я медленно подняла на неё взгляд.

Глава 34

— Кто ты? — мой голос прозвучал чужим, мёртвым.

Она застыла на полпути, её рука с кружкой замерла в воздухе. Улыбка, такая тёплая и привычная, медленно сползла с её лица, обнажая растерянность.

— Что, милая?..

Я сделала шаг к ней. Земля под ногами казалась зыбкой.

— Кто... — я с трудом протолкнула слова сквозь ком в горле, —...такая Элеонора?

Кружка выскользнула из её пальцев. Звякнув о каменные ступени крыльца, глина разлетелась на десятки осколков. Вода тёмным пятном расползлась по пыльным доскам.

Тётя Элизабет... Элеонора... смотрела на меня, её лицо в один миг стало бледным, как полотно.

— Милая... да что ты такое... — она сделала шаг назад, инстинктивно прижимая руки к груди. — Это, наверное, почтальон тебе глупостей наговорил... У него злой язык, ты же знаешь...

Её голос дрожал. Она пыталась отшутиться, но выходило жалко, испуганно, и эта фальшь только доказывало, что всё сказанное Элвином — правда...

В этот момент из-за дома, вытирая руки о штаны, показался Герберт. Он, должно быть, услышал шум. Его голубые глаза обеспокоенно скользнули по осколкам, по застывшей Элеоноре, и остановились на мне.

Он всё понял в ту же секунду, увидев в моих дрожащих руках старое объявление.

Их замешательство, их пойманные, виноватые взгляды — всё это стало ответом.

Я протянула им объявление о розыске. Бумага трепетала на ветру.

— А это... — мой голос сел, превратился в хрип. — Это тоже правда?

Герберт уставился на рисунок. Его загорелое, морщинистое лицо посерело. Элеонора ахнула и прикрыла рот ладонью, её плечи затряслись от беззвучных рыданий.

Предательство.

Я думала, я знаю, что это такое. Я пережила Альдориана, который забрал мою жизнь и отдал её другой. Я пережила вчерашний день с Кристианом — его поцелуи, полные огня, и его слова, полные льда, когда он назвал всё «ошибкой». Я думала, я знаю всё.

Но это...

Эти двое. Старик, которому я дала кров и огород. Женщина, которую я впустила в свой дом, в своё сердце, которую начала считать семьёй. Моя «тётя». Они смотрели, как я борюсь, как пытаюсь построить новую жизнь на руинах старой, и всё это время лгали мне в лицо.

Горячая, удушливая волна обиды и ярости поднялась из глубины души, застилая глаза.

— Вы все лжёте! — выкрикнула я, отступая на шаг, подальше от них, от этого дома, от Кристиана, который всё ещё молча стоял у калитки, наблюдая за этой сценой. — Каждый из вас! Вы все лгуны!

Слова эхом разнеслись над лесом, и снова наступила тишина.

Элеонора — я уже не могла думать о ней иначе — рухнула на ступеньки крыльца, прямо среди осколков разбитой кружки. Она не плакала, она выла — сухими, страшными, раздирающими душу рыданиями, не смея поднять на меня глаз.

— Прости... прости меня, деточка... — шептала она, вцепившись пальцами в своё поношенное платье.

Герберт застыл, как громом поражённый, сжимая в руках старую шляпу. Он