Из приоткрытой двери кухни потянуло дымком: Элеонора, бледная и безмолвная тень, уже растапливала печь, чтобы испечь булки, как я велела. От её вчерашней суеты не осталось и следа — лишь сосредоточенная, почти отрешённая работа.

Она накрыла на стол. Пять мисок.

Мы ждали.

Воздух в комнате загустел. Каша в мисках дымилась, остывала, покрываясь плёнкой. Герберт уставился в свою тарелку. Элеонора беспрестанно вытирала руки о передник, её взгляд нервно метался к двери.

Кристиан всё не приходил.

И вдруг тень мелькнула за окном.

Моё глупое, глупое сердце подпрыгнуло, я едва не опрокинула скамью. Я бросилась к окну, прижимаясь лбом к холодному стеклу, затуманив его дыханием.

Кристиан.

Он стоял у калитки спиной ко мне. Я видела мощную линию его плеч под выцветшей рубахой. Он как будто застыл.

Затем молча опустил на землю корзину с ледяными яблоками — плата по нашему договору — и добавил охапку аккуратно нарубленных дров. Выпрямился.

— Повернись, — прошептала я стеклу. — Просто посмотри.

Он не повернулся. Пошёл прочь, к своему пустому дому, оставив дары на границе двух враждующих миров.

На глазах выступили слёзы. Он не придёт.

Я вернулась в комнату.

Едва прошло пять минут, как тишину разорвал стремительный топот — это прибежала Анжелика, ворвавшись в наше унылое утро, словно порыв свежего ветра.

Я заставила себя проглотить остывшую кашу. Настроение не просто испортилось. Во мне закипала ледяная ярость. Если он хочет войны молчания — он её получит. Я отстрою свою жизнь заново. Я буду так занята, что мне больше никогда не придётся смотреть из окна, ожидая мужчину, который боится даже обернуться.

Кристиан

Я не смотрел на её окно, но чувствовал её взгляд у себя на спине. Чувствовал негодование и злость.

— Хорошо, — сказал я себе. — Пусть ненавидит.

Вошёл в дом и прислонился лбом к холодной двери. Тело ломило, но не от яда, а от тоски… по ней.

В тот раз в лесу я сорвался. Впервые за все эти проклятые годы потерял контроль. Я поцеловал её, и в этот миг хотел не просто её — я хотел ту жизнь, которую мог бы получить, будь я с ней. Жизнь, где есть дом, тепло и кто-то, кто ждёт тебя к ужину.

А потом я назвал это «ошибкой».

Пусть. Пусть лучше будет так.

Если я сейчас войду в дом напротив, сяду за её стол и позволю ей смотреть на меня так, как она смотрела в лесу… я не выдержу. Тогда придётся всё ей рассказать.

Рассказать, кто я. Почему меня ищут и кто.

И в ту секунду, как она узнает правду, она перестанет быть невинной травницей. Она станет моей сообщницей. Станет целью.

Те, кто охотится за мной, не пощадят и её. Они поймут, что она — моя слабость. Используют её, чтобы добраться до меня, и сломают так, как она и не видела.

Не бывать этому.

Пусть считает меня трусом. Предателем. Ещё одним мужчиной, который её ранил.

Мне уже нечего терять.

Я отошёл от двери. Пустой дом давил тишиной, которая раньше была моим спасением, а теперь стала проклятием.

— Держись от неё подальше, Кристиан, — приказал я себе. — Это единственный способ не навредить.

Эмилия

Прошла неделя, потом другая. Ноябрьский холод окутал долину, а наша жизнь вошла в новую, скрипучую колею.

Кристиан ни разу не пришёл.

Он больше не нарушал мой покой. Каждое утро я находила у калитки аккуратно сложенную охапку дров и корзину с ледяными яблоками. Иногда к ним добавлялся мешочек с горным мхом или редкими кореньями, которые он, видимо, находил в своих вылазках.

Казалось, он стал призраком.

Эта его безмолвная забота бесила меня до скрежета зубов. Он исправно выполнял условия договора, но при этом делал вид, будто меня не существует.

Я, в свою очередь, всё время занималась травами, а ещё...

— Этот край пригорел, — говорила я Элеоноре, отрезая румяную краюху от свежего хлеба. — Отдайте Анжелике, пусть отнесёт соседу. Не пропадать же добру.

Или:

— Каша сегодня слишком разварилась. Герберт такую не любит. Отнеси дяде Крису, Анжелика.

Девочка стала нашим единственным мостиком, хрупким и невинным, не понимающим этой странной игры двух упрямцев. Она была единственной, кому было позволено свободно пересекать границу между нашими домами.

Она то и дело прибегала ко мне, сияя:

— Тётя Миля, а дядя Крис спрашивал, не закончились ли у тебя ягоды Ригил? Он сказал, что в лесу их стало мало, а тебе скоро будет нужно!

Я замирала, сжимая в руках ступку. Он беспокоится. Беспокоится о моих запасах.

— Передай дяде Крису, — холодно отвечала я, — что это не его забота.

Анжелика хлопала глазами, не понимая, почему я сержусь. Она уносила мой ответ, а через час возвращалась снова:

— Тётя Миля, а дядя Крис велел передать, что он просто спросил, и вот... — она протягивала мне мешочек с сушёными ягодами. — Сказал, у него случайно завалялись и девать некуда. А выбросить жалко.

Лишние. Кривые. Пригоревшие. Мы обменивались дарами, как враги, посылающие друг другу стрелы с записками. И никто из нас, похоже, не собирался этого прекращать.

Я с головой ушла в работу. Моя кухня, да и весь дом, превратились в лабораторию. Повсюду висели пучки трав, стояли склянки, сушились грибы. Я должна была занять руки. Голову. Сердце. Да и денег заработать.

Я должна была доказать ему — нет, себе! — что мне никто не нужен. Но каждый раз, когда я видела его высокую фигуру в саду, сердце предательски замирало.

Кристиан

Я рубил дрова, вкладывая в каждый удар всю злость на себя и на этот проклятый мир. Старался не смотреть в сторону её дома, не дышать, когда ветер доносил с её крыльца запах трав и выпечки.

— Дядя Крис!

Я опустил топор. Анжелика бежала ко мне по замёрзшей тропинке, кутаясь в шаль. Она была единственным тёплым пятном в этом ледяном аду, который я сам себе устроил.

Она несла тарелку, бережно прижимая её к груди.

— Что у тебя, солнышко? — Тётя Миля пекла сырный пирог! — задыхаясь от быстрого бега, доложила она. — Она сказала, что этот… — Анжелика на секунду задумалась, вспоминая слова, — …что этот кривой и страшный, и его можно отдать тебе! Он вкусный!

Кривой.

Я усмехнулся, забирая у неё тарелку. Ну конечно. Она не могла просто… прислать мне пирог. Ей нужно было оправдание. Впрочем, как и мне.

— Кривой, значит, — протянул