— Цыц, старая ведьма, — буркнул он. — От тебя голова болит.

— Это я-то старая⁈ — тётя взвилась, готовая вот-вот лопнуть от возмущения, словно мыльный пузырь.

Но старик уже отвернулся от неё и снял шляпу. Солнцу открылось морщинистое, загорелое лицо, редкие седые волосы. Голубые глаза с мольбой смотрели прямо на меня.

— Герберт, — тихо произнёс он. — Герберт Грин. Когда-то был огородником в королевских садах. Давно это было… А теперь я просто старый бродяга. Силы копать ещё есть. Вижу, землица у вас за домом непаханая. Мог бы вскопать, овощей насадить… Картошечку, лучок. Всё в помощь. Крыша над головой да кусок хлеба — вот и вся плата.

Его усталые глаза и простое, но честное предложение помощи тронули до глубины души. Да, тётя права — это рискованно. Но прогнать старика, такого же потерянного, как я сама была ещё совсем недавно?.. Не смогла.

— Добро пожаловать, Герберт, — сказала я, стараясь говорить твёрдо. — Можете переночевать. А насчёт огорода… поговорим завтра. Тётя, — я обернулась к Элизабет, заметив, как губы её недовольно сжались, — помоги, пожалуйста, найди ему уголок.

Тётя Элизабет громко фыркнула:

— Раз племянница решила… Иди за мной, старик. Уголок найдём. Только ноги помой да пыль отряхни. Чистота у нас пока что роскошь, но мы за неё держимся!

По голосу было слышно — гнев тётя сдерживает с трудом.

Они уже направились к двери, когда из дома напротив вышли Кристиан и Анжелика. Девочка крепко держала его за руку, а на лице соседа застыло уже привычное, вечно недовольное выражение. Увидев Герберта, Кристиан приподнял бровь:

— Новенький? — сухо осведомился он, переводя взгляд с него на меня. — Скоро в твоём сарае места не останется, Эмилия. Сначала сама заявилась, теперь ещё приют для бездомных открываешь?

Я едва сдержала улыбку.

— А ты что, переживаешь, папаша? Беспокоишься, что у тебя появится конкурент на звание главного ворчуна?

Кристиан фыркнул, но Анжелика вдруг рассмеялась:

— Дядя Крис — не папаша! Он дядя! — Она перевела взгляд на Герберта, который, бросив свой узелок у порога, уже выходил из дома. — А ты кто?

Похоже, девочка окончательно пришла в себя — в голосе звучало любопытство.

— Герберт, деточка, — старик улыбнулся ей тепло, по-отечески. — Старый огородник.

Кристиан только покачал головой, но следующая его реплика была обращена уже ко мне:

— Дитё есть хочет, — заявил он с видом человека, которому поручили важнейшую государственную миссию. — А у меня пусто. Последний помидор… протух. Видимо, не судьба мне наслаждаться покоем и гнилыми овощами в одиночестве.

Я скрестила руки на груди.

— Это ты за девочку просишь или сам проголодался, сосед? Могу предложить ей кусочек сыра и хлеба. А ты, как я понимаю, предпочитаешь питаться сарказмом и тухлятиной.

В его светлых глазах мелькнул насмешливый огонёк.

— Раз уж вы все так основательно потревожили мой заслуженный покой, — сказал он с преувеличенной вежливостью, — то, полагаю, можно и накормить. Но учти, Эмилия, — голос его стал тише и серьёзнее, — ночью ты можешь пожалеть, что не уехала отсюда, пока был шанс. В этих местах может произойти что угодно. Особенно когда собирается столько… интересных личностей.

— Ох, и верно! — вмешалась тётя Элизабет, появляясь в дверях. — За столом гостей — гурьба, а сесть некуда! Два стула, да и те на ладан дышат. — Она бросила на Кристиана лукавый взгляд. — Может, у соседушки найдётся лишний столик да парочка крепких стульев? Хоть на время. А то как кормить гостей стоя?

Кристиан вздохнул так, будто его попросили расстаться с фамильным серебром.

— Найдутся, — проговорил он. — Временно. Анжелика, останься здесь. Я сейчас. — Он отпустил её руку и направился к своему дому. На удивление девочка осталась, даже не попытавшись пойти за ним.

Минут через пять у моего крыльца уже стоял простой, но крепкий деревянный стол и три добротных стула — явно фабричных, а не сколоченных на скорую руку.

Тётя Элизабет принесла огромную миску с дымящейся кашей — из той самой крупы, что мы недавно купили, — а ещё кусок козьего сыра и хлеб.

— Надо договориться с молочником, — сказала тётя, раскладывая кашу по тарелкам. — Не помешает и яйцами разжиться. Займусь этим завтра.

Герберт сел на самый краешек стула, будто боялся помять чужое сиденье, а Анжелика устроилась рядом с Кристианом, обхватив колени руками.

Пока все ели (а Кристиан, надо признать, ел с таким аппетитом, будто всё утро косил луга), я разбирала травы из корзин. Аккуратно раскладывала их на чистую ткань, чтобы подсохли на вечернем воздухе. Зверобой, мята, медуница, чабрец, тысячелистник… Запахи смешивались в густой, тёплый аромат, в котором чувствовалось и лето, и тихое обещание лекарств от любых бед.

— Завтра или послезавтра, — проговорила я, больше себе, чем кому-то, — схожу в Лес Ночного Шороха. Бабушка на рынке говорила, что там уже поспели ягоды Ригил. Пока сезон, надо собрать.

Герберт, до этого молча ковырявший ложкой в каше, вдруг замер. Медленно поднял голову. Его голубые глаза стали круглыми.

— В Лес Ночного Шороха? — переспросил он глухо. — Сударыня, осторожнее! Я как раз оттуда… вернее, через него шёл в Асмиру.

Все посмотрели на старика с неожиданным интересом. Даже Кристиан отложил ложку. Анжелика затаила дыхание, будто в сказке дошли до самого интересного места.

— А что там? — спросила я шёпотом.

Герберт вздохнул, понизил голос, придав ему таинственный, дрожащий оттенок.

— Лес-то он не просто так зовётся. Днём — вроде ничего. Птички поют, солнышко светит. А как сумерки сгустятся… — Он оглянулся, будто боясь, что его подслушают. — Тут он и просыпается. Шорох идёт… Словно кто-то невидимый крадётся по пятам. То слева, то справа. Листья шепчут… Переговариваются меж собой. И огоньки… бледные, голубоватые. Блуждающие огоньки. Манят они путника, манят с тропы. Заведут в самую чащу, в трясину… и погаснут. А человек… — Герберт сделал драматическую паузу. — Человек остаётся один. С Шорохом.

Ложка с кашей выпала из рук Анжелики и с грохотом ударилась о край миски. Тётя Элизабет ахнула и схватилась за сердце.

— Ох, святые угодники! Да что ж ты страсти такие рассказываешь при ребёнке! Идиллия у нас, трапеза мирная, а он — про трясины да огоньки нечистые! Анжелика, родная, не слушай деда! Он, поди, от усталости бредит! Вот, возьми ложечку, кушай, не бойся! Никаких огоньков тут нету!

Но впечатление было произведено. Анжелика дрожащей рукой подняла ложку, но есть уже не могла, только смотрела на Герберта с благоговейным ужасом. Кристиан наблюдал за стариком с необычным вниманием, его взгляд стал острым, анализирующим. Мне и самой стало не по себе, хотя и понимала, что это, скорее всего, просто сказочки.

— Ну,