— Не трогай меня! — мой голос прозвучал хрипло от боли. Мне правда было больно, и его прикосновений я в эту секунду не хотела.

Но когда подошел тренер и отчитал его, я увидела, как он сжимается от стыда. И вот тут я совершила следующий ход.

Я сделала глубокий вдох, выдыхая часть боли, и посмотрела на него. И сквозь гримасу боли я выдавила на свои губы нечто, отдаленно напоминающее улыбку.

— Видимо, моя лодыжка… твоя слабость.

Шутка. Сквозь боль. Идеальный ход.

Эффект был мгновенным. Он смотрел на меня с таким раскаянием и таким облегчением от того, что я не злюсь, что я даже пошутила, что это было лучше любой моей мечты.

— Я донесу тебя до лазарета.

Когда он подхватил меня на руки, я на мгновение замерла. Было странно и… интересно чувствовать его силу так близко. Его мускулы напряглись под моим весом, он нес меня легко, но с невероятной осторожностью, словно я была сделана из стекла.

Я прикрыла глаза, делая вид, что борюсь с болью, а на самом деле анализируя игру. Чувство вины. Желание загладить вину. Восхищение моей «стойкостью». Он теперь мой должник. Эмоционально привязан.

Он нес меня молча, и его молчание было красноречивее любых слов. Я слышала, как бьется его сердце — учащенно, взволнованно.

— Мне правда жаль, — проговорил он наконец, и его голос был низким и серьезным. — Я увлекся. Ты была… слишком хороша.

Я не ответила. Просто чуть прижалась к его груди, позволяя ему чувствовать мою хрупкость, мою зависимость от него в этот момент. Это было мое оружие.

И сквозь пульсирующую боль в лодыжке я чувствовала лишь ледяное, всепоглощающее удовлетворение. Мой план сработал безупречно. Даже мое собственное тело, моя боль, стали всего лишь разменной монетой в этой игре.

И цена эта была до смешного мала по сравнению с той целью, что ждала меня впереди.

Мир снова качнулся, так как Зенон по удобнее меня перехватил, и я инстинктивно вцепилась в его плечи, пока он нес меня по длинному коридору. Боль в лодыжке была настоящей, пульсирующей и неприятной. Но сквозь нее пробивалось другое, странное ощущение — тепло его рук, твердость его мышц, ритм его сердца, который я чувствовала через тонкую ткань его майки. Он нес меня легко, почти невесомо, но с такой осторожностью, словно боялся причинить еще больше боли.

— Держись, — пробормотал он, и его голос, обычно такой легкомысленный, звучал собранно и серьезно. — Лазарет уже близко.

Я чувствовала, как по моей ноге разливается странное, согревающее покалывание. Он даже не достал посох, не прошептал заклинание. Он просто прижал ладонь к моей поврежденной лодыжке, и от его прикосновения пошла волна целительной магии — мощной, чистой, без каких-либо усилий. Боль мгновенно утихла, сменившись приятным теплом. Связки встали на место, опухоль спала.

Я могла бы сейчас спрыгнуть с его рук и пойти сама. Но он не отпустил меня. Он просто продолжил нести, как будто ничего не произошло.

— Спасибо, — тихо сказала я, и это была не часть плана, а искренняя благодарность. Лечить боль — это одно. Лечить меня так легко и бескорыстно — другое.

— Не за что, — он наконец посмотрел на меня, и в его серых глазах читалось облегчение. — По крайне мере, теперь я знаю, что не нанес непоправимый урон. Хотя моей репутации это точно не помогло. «Зенон, тот, кто калечит девушек на первом же занятии». Звучит, скажем так, не очень.

Его тон снова стал легким, но в нем не было прежней наигранности. Была какая-то… искренняя досада.

— О, не переживай, — парировала я, возвращаясь к своей роли. Мой собственный голос прозвучал немного осипшим. — Твоя репутация непотопляема. Как айсберг. Только та часть, что на поверхности, вызывает восхищение, а все остальное… — я сделала многозначительную паузу.

Он рассмеялся, и этот смех был теплым и настоящим.

— Жестко! Но справедливо. Хотя, для твоей информации, я обычно не практикуюсь в изувечении своих напарниц. Ты… — он запнулся, подбирая слова, — … выбиваешь меня из колеи. В хорошем смысле.

Они прошли очередной поворот. Я чувствовала, как моя собственная броня дала трещину. Его забота, его мгновенная реакция, его явное раскаяние… это не вписывалось в образ бездушного чудовища, которое я годами выстраивала в своей голове. Этот человек… этот дракон был добр. По-настоящему добр. И это вызывало во мне неприятное, колющее чувство стыда.

— Знаешь, для бабника ты удивительно… деликатен, — выпалила я, сама не зная, зачем это говорить. То ли чтобы его поддеть, то ли чтобы убедить себя, что он все тот же поверхностный дракон.

Он снова засмеялся, но на этот раз в его смехе слышалась легкая грусть.

— Все мы — не просто набор ярлыков, которые на нас вешают, красотка. Да, мне нравятся девушки. Да, я люблю веселье. Но я никогда не хотел бы причинить вред ни одной из них. И уж тем более… тебе.

Последние слова он произнес тише, почти интимно. И в них не было флирта. Была какая-то непонятная мне серьезность.

Мне стало не по себе. Глубоко, по-настоящему не по себе. Мой собственный сарказм вдруг показался мне мелким и уродливым на фоне его простой, человеческой (ну, или драконьей) доброты. Я играла с ним, как кошка с мышью, а он в это время искренне переживал, что причинил мне боль, и старался эту боль исправить.

Я отвела взгляд, чтобы он не увидел смятения в моих глазах.

— Ну что ж, спасибо за экскурсию. И за… исцеление. Можешь меня отпускать, я, вроде, уже могу ходить.

— А вот и нет, — он вдруг снова включил свой наглый режим, но на этот раз это выглядело почти мило. — Я уже понес, так что донесу до конца. Таков принцип. К тому же, — он лукаво подмигнул мне, — я еще не выслушал всю порцию сарказма, которую ты, несомненно, для меня припасла.

Я не нашлась что ответить. Я просто смотрела на него, на его улыбку, на смешинки в глазах, и чувствовала, как почва уходит из-под ног. Моя ненависть, такая четкая и ясная, вдруг дала трещину, и сквозь нее проглядывало что-то опасное и совершенно непозволительное.

Я ненавидела его клан. Ненавидела его дядю, отдавшего приказ. Ненавидела все, что он олицетворял.

Но самого его… его самого становилось все сложнее ненавидеть.

И это было страшнее любой физической