— Я не хочу, — сказала она тихо.

Кирилл будто не услышал.

— Ты просто испугалась. Мама тебя напугала.

— Я не хочу, — повторила Маша.

Он замолчал. И вот это было хуже крика. Потому что я увидела, как с его лица уходит мягкость. Не вся, нет. При ребёнке он держался. Но взгляд стал другим.

— Маша, — сказал он медленно. — Ты понимаешь, что обижаешь папу?

У меня в голове будто что-то щёлкнуло.

— Стоп.

— Не вмешивайся.

— Она ребёнок, Кирилл. Она не отвечает за твои чувства.

— Не учи меня быть отцом.

Мама хмыкнула.

— А кто-то должен.

Кирилл резко повернулся:

— Ирина Павловна, я вас предупреждаю.

— Ой, мальчик, — мама сложила руки на груди. — Ты меня так предупреждаешь, будто я в жизни страшнее коммунальной квитанции ничего не видела.

— Мам, — сказала я тихо. — Пожалуйста.

Она замолчала. Но не отошла. Я достала телефон. Включила запись.

Кирилл увидел.

— Опять?

— Да.

— Ты больна этим?

— Нет. Лечусь от доверчивости.

Он усмехнулся.

— Отлично. Записывай. Я, отец, пришёл увидеть дочь, а жена и её мать препятствуют общению.

— Неверно, — сказала я. — Ты пришёл без договорённости, после угроз, и пытаешься забрать ребёнка на ночь, хотя ребёнок сам сказал, что не хочет.

— Ей восемь лет. Она не решает.

— Она решает, хочет ли прямо сейчас идти с человеком, который стоит в подъезде и давит на неё виной.

— Я не давлю.

Маша вдруг тихо сказала:

— Давишь.

Кирилл повернулся к ней.

— Что?

Маша побледнела, но не спряталась.

— Ты говоришь, что я тебя обижаю.

Пауза стала такой острой, что я почти услышала, как мама задержала дыхание. Кирилл присел перед Машей. Протянул руку.

— Мышка, я не это имел в виду.

Она отступила на полшага. Маленькое движение. Но оно ударило его сильнее любого моего слова.

— Я хочу с мамой, — сказала она.

— Потому что мама тебя настроила.

— Потому что ты кричал.

— Я не кричал на тебя.

— На маму.

Он резко выдохнул.

— Взрослые иногда ссорятся.

— А ты теперь будешь жить с тётей Полиной?

Вот тут он замер. Я тоже. Мама закрыла глаза. Семён попытался вылезти из Машиных рук, и она машинально погладила его по спине.

— Кто тебе сказал? — спросил Кирилл.

— Я слышала.

— Что именно?

— Что у неё будет ребёнок. И ты подарил ей кольцо.

Кирилл посмотрел на меня.

— Довольна?

Я даже не успела ответить. Маша сказала:

— Я сама слышала.

Его лицо изменилось. На секунду стало почти растерянным. Почти человеческим.

— Маш, это сложно.

— А я теперь кто? — спросила она.

Тихо. Без слёз. И от этого мне захотелось ударить Кирилла дверью. Не метафорически.

— Ты моя дочь, — сказал он быстро.

— А тот ребёнок?

— Тоже будет моим.

— Значит, нас две?

— Маша…

— А если я не поеду, ты опять мне скажешь, что я тебя обидела?

Он молчал. Молчал слишком долго. Маша посмотрела на меня.

— Мам, я хочу домой. К бабушке. Не туда.

И ушла в квартиру. Семён вместе с ней. Мама тут же шагнула к двери.

— Разговор окончен.

Кирилл выставил руку.

— Нет. Я буду говорить с дочерью.

— Нет, — сказала я.

— Вера, я не позволю тебе прятать её за своей матерью.

— Я не прячу. Я защищаю.

— От меня?

— Да.

Он вздрогнул, будто я сказала неприличное слово.

— Ты сейчас перейдёшь черту.

— Кирилл, черта осталась где-то между кольцом и фразой «Полина беременна». Сейчас мы уже стоим на развалинах и машем друг другу документами.

— Ты не понимаешь, с кем связываешься.

Мама достала свой телефон.

— Вот это уже угроза?

Он резко выпрямился.

— Я сказал, что не отдам дочь в руки женщины, которая ведёт себя нестабильно.

— Повторите громче, — сказала мама. — У меня запись хуже, чем у Веры.

Он посмотрел на нас обеих с ненавистью.

— Отлично. Семейный подряд.

— Да, — сказала мама. — Женщины в нашей семье иногда объединяются. Привыкайте.

Кирилл вдруг поднял букет.

— Я приехал мириться.

Я посмотрела на розы.

— С кем? Со мной? С дочерью? С собственной репутацией?

— Я хотел поговорить нормально.

— Кирилл, нормальные разговоры не начинаются с «я за тобой» ребёнку, который не понимает, что происходит.

— А ты ей всё объяснила?

— Нет.

— Зато она всё услышала.

— Благодаря тебе.

Он сжал букет так, что обёртка зашуршала.

— Я завтра подам заявление.

— Куда?

— Посмотрим.

— Нет. Говори сейчас. В органы опеки? В полицию? В суд?

Он улыбнулся. Холодно.

— Ты же любишь записи. Запиши: я буду добиваться нормального порядка общения с дочерью.

— Нормального — пожалуйста.

— И проверю, в каких условиях ты её держишь.

Мама тихо сказала:

— В квартире у родной бабушки, с сырниками, хомяком и чистыми простынями. Ужасные условия.

— Ирина Павловна, — Кирилл резко повернулся к ней. — Не думайте, что ваш сарказм поможет Вере в суде.

— А ваш букет поможет?

Он посмотрел на розы. Потом вдруг бросил их на коврик у двери.

— Передай Маше, что я приходил.

— Она видела, — сказала я.

— И что я её люблю.

— Это ты сам должен ей доказать. Не через меня.

Он наклонился ближе.

— Ты ещё пожалеешь, что начала войну.

— Войну начал ты, когда решил сделать из ребёнка аргумент.

— Ты ничего не знаешь о войне.

— Зато быстро учусь.

Он развернулся и пошёл к лифту.

Мы с мамой стояли молча, пока двери не закрылись. Только после этого я поняла, что у меня дрожат колени.

Мама подняла с коврика букет двумя пальцами, как улику.

— И куда это?

— В мусор.

— Подожди. Сначала сфотографируем. «Муж пришёл за ребёнком с розами, потом бросил их у двери». Атмосферная деталь.

— Мам, ты невозможна.

— Я практична.

Она сфотографировала букет. Потом вынесла его на лестничную клетку к мусоропроводу.

— Красивые, зараза, — сказала она, возвращаясь. — Жалко, что от козла.

В квартире было тихо. Слишком тихо.

Я вошла в комнату. Маша сидела на диване, Семён в клетке стоял рядом. Дочь смотрела в одну точку. Не плакала.

Лучше бы плакала. Я села рядом.

— Маш.

— Я не хочу к нему сегодня.

— Я знаю.

— А потом?

— Потом мы сделаем так, чтобы ты встречалась с папой спокойно. Когда будешь готова. И чтобы никто тебя не тащил.

Она кивнула.

— Он правда любит меня?

У меня заболело всё лицо от усилия не расплакаться.

— Да.

— Тогда почему он так?

Вот это был вопрос, на который у взрослых обычно много красивых слов и ни одного нормального ответа.

— Потому что люди могут любить и всё равно вести себя плохо, — сказала я. — Любовь не делает человека автоматически правильным.

— А ты его любишь?

Мама застыла в дверях. Я посмотрела на дочь.

— Я любила.

— А сейчас?

— Сейчас мне больно.

Маша положила голову мне