— Она моя дочь.

— Она ребёнок. Не оружие.

— Ты сама делаешь из неё оружие.

— Я увезла её от скандала.

— Ты увезла её от отца.

— От отца, который вчера подарил кольцо другой женщине, а сегодня угрожает мне судом? Да. Пока так.

Он молчал. Я взяла телефон со стола.

— Уходи, Кирилл.

— Иначе?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Иначе я сейчас подойду к бариста, попрошу вызвать полицию и скажу, что мужчина угрожает мне и девушке за моим столом. А потом мы втроём будем ждать наряд. Ты, я, Полина и… твоя репутация. Вчевером, получается.

Он резко усмехнулся.

— Ты блефуешь.

— Проверь.

Секунда. Две. Кирилл отступил. Посмотрел на Полину.

— Мы поговорим позже.

— Нет, — сказала она тихо. — Мы тоже через сообщения. Я хочу, чтобы всё оставалось письменно.

Ого. Даже я посмотрела на неё с уважением. Кирилл заметил и зло улыбнулся.

— Отлично. Ученица нашлась.

— Учитель хороший, — ответила я. — Практика богатая.

Он ушёл. Не хлопнул дверью. Кирилл никогда не хлопал, если на него смотрели. Просто вышел в холодный день, красивый, злой и впервые за всё время — не главный в комнате.

Полина села обратно так резко, будто ноги перестали держать. Я тоже села. Руки тряслись. Вся моя смелость, как выяснилось, держалась на записи, кофе и чистой злости.

Бариста осторожно подошёл.

— Вам… воды?

Я кивнула.

— Два стакана. И, может, десерт?

Полина вдруг сказала:

— Да.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Я не завтракала.

Бариста оживился:

— У нас хороший медовик.

— Два, — сказала я.

Полина подняла на меня глаза.

— Я заплачу.

— Перестаньте. Это не свидание. Это допрос с углеводами.

Она вдруг рассмеялась. По-настоящему. И сразу заплакала.

— Я дура, да?

— Да, — сказала я честно. — Но сегодня у нас конкурс на дур, и Кирилл всё равно впереди.

Она вытерла глаза.

— Я правда думала, что у вас всё закончено.

— А то, что он живёт с женой, вас не смутило?

— Смутило. Но он говорил… — она замолчала.

— Что говорил?

— Что вы не отпускаете. Что у вас мама властная. Что вы используете Машу. Что вы не работаете нормально и боитесь остаться без денег. Что он не может просто уйти, потому что вы сломаетесь.

Я медленно вдохнула.

Каждая фраза была как плевок. Не в лицо даже — в ту женщину, которой я была рядом с ним. Да, я боялась денег. Да, работа у меня была рваная. Да, мама у меня с характером. Да, я могла сломаться. Но когда любимый мужчина превращает твои слабости в презентацию для другой женщины, это уже не измена. Это инвентаризация твоей уязвимости с целью продажи.

— И вы решили, что он благородный?

Полина закрыла лицо ладонями.

— Я решила, что он несчастный.

— Классика.

— А потом я забеременела. Или подумала, что забеременела. Он сначала испугался. Потом через день приехал с кольцом. Сказал: «Значит, всё решим быстрее». Я… я хотела верить, что он выбирает меня.

— Он выбирал не вас.

— Да.

— Он выбирал способ не выглядеть подлецом.

Она кивнула.

Медовик принесли на маленьких белых тарелках. В другой ситуации я бы оценила, что десерт действительно хороший. Сейчас он просто был лекарством: необходимым и, пожалуй, обязательным.

Полина отломила кусок вилкой.

— Я пришлю вам всё.

— Переписки, сторис, голосовые, если есть.

— Есть несколько.

— Сохраните оригиналы.

— Хорошо.

— И к врачу сходите. Нормально. Не потому, что Кирилл сказал.

Она посмотрела на меня.

— Почему вы…

— Потому что если там беременность, это важно. Если нет — тоже. В любом случае ваше тело — не инструмент в его разводе.

Она заплакала снова. Тише.

Я смотрела на неё и понимала: мне не хочется её обнимать. Не хочется прощать. Не хочется становиться великодушной женщиной с нимбом, которая скажет: «Мы обе жертвы». Нет. Она не была невиновной. Она видела женатого мужчину, слышала удобные объяснения и выбирала верить, потому что ей так хотелось.

Но сейчас она сидела напротив меня, молодая, испуганная, с кольцом на салфетке и медовиком, который не могла нормально проглотить. И я не могла сделать вид, что она просто враг.

Враг уже ушёл из кафе.

И, скорее всего, готовил новый ход.

Телефон завибрировал.

Алла Борисовна.

Я ответила сразу.

— Вера? Вы где?

— В кафе. С Полиной.

— С кем?

— С той, с кольцом.

Пауза.

— Надеюсь, вы не дерётесь.

— Нет. Едим медовик.

— Я даже не знаю, что хуже. Запись есть?

— Да.

— Хорошо. Переписки?

— Сейчас пришлёт.

— Езжайте ко мне. Обе.

Полина подняла глаза.

— Обе? — переспросила я.

— Если эта девушка готова дать письменные пояснения, нам надо оформить всё сразу. Пока она не передумала, пока ваш муж не перекупил её обратно обаянием и страхом.

— Я не передумаю, — тихо сказала Полина.

— Она слышит?

— Да.

— Передайте ей: если беременна, пусть тем более едет. Её тоже будут ломать.

Я повторила.

Полина побледнела, но кивнула.

— Поеду.

Мы вышли из кафе через пятнадцать минут. Кольцо осталось лежать на салфетке.

— Вы забыли, — сказала я.

Полина обернулась.

— Нет.

— Оставите в кафе?

— Пусть заберёт сам, если ему так дорого.

Я посмотрела на кольцо. То самое. Которое должно было быть моим. Которое стало её. Которое теперь лежало между недопитым кофе и крошками медовика, выглядя уже не символом любви, а дорогим, очень глупым предметом.

— Заберите, — сказала я.

— Зачем?

— Чтобы вернуть через юриста. Красиво. С описью.

Полина моргнула. Потом вдруг кивнула, вернулась, взяла кольцо салфеткой, будто оно было грязным, и положила в карман.

— С описью, — повторила она.

— Да.

На улице нас встретил холодный ветер. Через дорогу стояла мамина машина. Мама увидела, что я выхожу не одна, и её лицо изменилось так, что Полина инстинктивно остановилась.

— Она меня убьёт? — спросила она.

— Нет. Мама сначала выясняет, полезен ли человек в суде.

— А потом?

— По ситуации.

Мама подошла к нам.

— Это она?

— Мам.

— Я просто уточнила.

Полина тихо сказала:

— Ирина Павловна, мне очень стыдно.

Мама посмотрела на неё сверху вниз. Хотя была ниже ростом, но некоторые женщины умеют смотреть сверху даже с табуретки.

— Стыд — это хорошо. Если не заканчивается на словах.

— Я готова помочь.

— Тогда садитесь. Но если вы соврёте моей дочери ещё раз, я забуду, что вы, возможно, беременны.

— Мам!

— Что? Я сказала «возможно». Я корректна.

В машине Маша не было — мама успела отвезти её домой к соседке? Нет, я вспомнила: она оставила Машу у своей подруги на первом этаже, «на полчаса с мультиками и хомяком». Конечно, мама всё предусмотрела. Она вообще в кризис становилась министерством чрезвычайных ситуаций в одном халате.

Мы ехали к Алле Борисовне втроём. Мама