— Ты молодец, боец, — сказал я. — Всё идёт как надо. Отёк спадает, это хорошо. Теперь главное — время и покой.

Крох моргнул, и мне показалось, или в его глазах действительно мелькнуло что-то вроде облегчения?

Я снова взялся за повязку. Нужно обработать кожу вокруг шины, чтобы под повязкой не началось раздражение или нагноение. Достал из ранца «Экстракт Железнолиста», смочил чистую тряпицу и начал аккуратно протирать открытые участки лапы выше и ниже шины. Крох дёрнулся, когда резкий запах ударил в нос, но смолчал, лишь сильнее прижал уши.

— Умница, — похвалил его. — Потерпи ещё немного.

Закончив с обработкой, начал заново фиксировать шину. Виток за витком, плотно, но не туго, чтобы не нарушить кровообращение. Каждое прикосновение, каждое натяжение ткани контролировал, следя за реакцией зверя. Крох терпел, лишь изредка вздрагивая, когда я проходил над особо болезненным местом.

Когда последний узел был завязан, ещё раз провёл рукой по его голове, разглаживая скомканную шерсть между маленькими ушками.

— Отдыхай, — прошептал я.

Крох закрыл глаза и тихо вздохнул, утыкаясь влажным носом мне в ладонь. Люмин, окончательно успокоившись, подошёл и лизнул Кроха в ухо, на что тот лишь дёрнул им, но не огрызнулся. Зайцелоп довольно хмыкнул и улёгся с другой стороны, прижавшись тёплым боком к моему бедру.

Я сидел, прислонившись спиной к дереву, и смотрел на них — на двух зверей, которые ещё недавно были мне чужими. Люмин — доверчивый, ласковый, готовый идти за мной куда угодно, Крох — сломленный, озлобленный, но сделавший невероятно трудный шаг навстречу.

Усталость навалилась внезапно, придавив веки. Тело требовало отдыха с утроенной силой. Костёр потрескивал, отряд тихо переговаривался, и, несмотря на опасность и дикий, чужой лес вокруг, я провалился в сон.

Меня вырвал из забытья далёкий, протяжный вой — не тот, что издают обычные волки. В этом вое было что-то древнее, голодное и бесконечно чужое. Он проникал в самое нутро, заставляя кровь стынуть в жилах.

Я распахнул глаза. Было темно. Костёр, горевший вечером, тщательно засыпан землёй, и лишь слабый, едва тлеющий уголёк в самом центре ямы напоминал о недавнем тепле. Отряд спал: я различал лишь тёмные, бесформенные силуэты, закутанные в плащи, и слышал чей-то тяжёлый, раскатистый храп, доносившийся со стороны Варрена.

Сердце бешено заколотилось. Страх тела перед зверьми, дремавший где-то внутри, проснулся и вцепился мёртвой хваткой, ледяными пальцами сжимая внутренности. Я сел, прислушиваясь, но вокруг царила тишина — лишь далёкий, едва уловимый шум леса: шорох листьев и треск веток где-то вдалеке. Вой не повторился, но от этого стало только страшнее.

Заснуть больше не мог. Казалось, сама темнота давила на глаза, вызывая галлюцинации. Каждая тень казалась хищником, каждый шорох — приближающейся смертью. Осторожно, стараясь не разбудить зверей, поднялся на ватные ноги и огляделся, пытаясь привыкнуть к темноте.

Мой взгляд упал на одинокую фигуру, сидящую на краю поляны и почти сливающуюся с окружающим мраком. Я узнал силуэт Леннокса — самого молодого в отряде. Он не спал, сжимая в руках короткий меч, внимательно, не мигая, вглядывался в густую, непроглядную черноту леса.

Я, спотыкаясь о корни и кочки, тихо, стараясь не издавать лишнего шума, подошёл к нему.

— Дежуришь? — прошептал ему.

Леннокс повернул голову и едва заметно кивнул, не произнеся ни звука. Я указал в сторону темноты, откуда доносились звуки:

— Можно с тобой посидеть? А то одному… жутковато. В такой темноте сам себя боишься.

— Садись, — буркнул он так же тихо, почти беззвучно. — Только тихо. И не вздумай громко разговаривать, если не хочешь сдохнуть от привлечённого зверя. Понял?

Молча кивнул и осторожно присел рядом с ним, вглядываясь в черноту. Где-то далеко снова раздался рёв — на этот раз ближе и злее, отчего я невольно вздрогнул. По спине пробежал холодок, а волосы на затылке встали дыбом.

Мы просидели в молчании минут десять. Тишина давила на уши. Любопытство, которое часто оказывается сильнее страха, в конце концов пересилило.

— Слушай, — прошептал я, едва шевеля губами, — А почему вы костёр потушили? Он же должен отпугивать хищников.

Леннокс хмыкнул, но в его усмешке не было и намёка на веселье.

— Да уж… и кто тебя такого красивого пригласил в наш отряд… — ответил он шёпотом, не отрывая взгляда от леса. — В Лесу огонь — это маяк, целитель. Тут полно тварей, которые чуют тепло, и для них костёр — всё равно что яркая вывеска: «Добро пожаловать на ужин». Так что по ночам его жгут только самоубийцы или полные идиоты. Мы не относим себя ни к тем, ни к другим.

— А как же вы ориентируетесь? Как понимаете, что опасность рядом? — не унимался я, чувствуя, что это знание однажды может спасти мне жизнь.

— Нам не надо ориентироваться глазами. Силок Кельна чует опасность издалека, так что мы услышим их раньше, чем они нас.

Мы снова погрузились в молчание. И вдруг…

— Р-р-р-р… — низкое, вибрирующее, нарастающее рычание донеслось со стороны ранца с Крохом.

— Чёрт, — выдохнул Леннокс, напрягаясь. — Живо утихомирь своего зверя, пока он не привлёк к нам внимание!

Я вскочил и, стараясь ступать как можно тише и быстрее, рванул к месту, где оставил ранец, но… За те несколько дней, что провёл с Крохом, уже неплохо научился различать оттенки его голоса. Сейчас в рыке была не боль, не голод и не злость — в нём звучала тревога. Предупреждение.

— Тихо, Крох, тихо, — зашептал я, опускаясь рядом с ним на колени и кладя ладонь на загривок. — Что случилось?

Зверь не успокаивался. Наоборот, его рык становился всё громче и настойчивее. В темноте его сапфировые глаза горели двумя злыми, пронзительными огоньками, устремлёнными в сторону гущи леса, откуда мы пришли. Его тело напряжено, даже Люмин, дремавший рядом, встрепенулся и испуганно заозирался.

— Какого хрена происходит⁈ — раздался недовольный, сонный и злой голос Варрена. — Целитель, твою мать, уйми свою мохнатую крысу, а то я сейчас встану и уйму её сам! Навсегда!

— Да заткни ты его, не то я… — рявкнул проснувшийся Кельн, но осёкся, что-то почувствовав. — Тихо! Рядом кто-то есть!

— Всем молчать и слушать! — властный, не терпящий возражений шёпот Торвальда заставил всех замереть на месте.

Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь рычанием Кроха. И оттуда, куда он смотрел, донёсся звук — тихий, влажный хруст, будто кто-то огромный и