— Плохие люди, плохой дом, доченька, — она как-то отвела глаза, и я это заметила. В ней сейчас не кричала сумасшедшая вера. Она наконец ответила вполне светски, как говорила в первые дни моего с ней знакомства.

— А чем они плохи? А гуляла я потому, что барин ко мне расположен. Он учёный, добрый человек, позволил в его доме открыть бани. Мы их строили с моими… мальчишками, — рука с недоеденным пирогом опустилась на стол. — И сейчас ребёнок может быть всё ещё в беде. Ему шесть всего, мам, — пробормотала я.

— Расположен? К тебе расположен? Как это он расположен? — она вдруг подскочила и встала надо мной, уперев кулаки в стол. Я впервые увидела ее в таком состоянии. Она часто дышала, грудь вздымалась так высоко, что я испугалась: как бы удар прямо здесь не хватил!

— Он мне тоже нравится, матушка, — осторожно добавила я.

— Он тебе брат! — не сказала, а выплюнула мне в лицо эти слова. Потом опустилась на свою табуретку, уронила руки прямо на тарелку, а сверху голову. И заревела белугой.

Я так и замерла с открытым ртом. А вдобавок начала икать так сильно, что заболела грудь.

Слова матери только что сломали мою жизнь. Сломали всё, что только-только начало расцветать в моей душе. И судя по тому, как она горько ревела, я понимала, что не врёт!

Выпив залпом свою кружку, я задержала дыхание. В глазах плыло от горя, нерешаемого горя. А вспоминая о Косте, винила себя, что не о нём сейчас думаю.

— Мамочка, ты не плачь! — я нашла в себе силы и протянула руку, положила на её голову и начала гладить по платку. — Не плачь, ты же всё равно моя мамочка, а я твоя доченька, девочка твоя! Беды никакой не случилось, милая! Всё хорошо, мы ведь с тобой. Смотри, я здесь ря-ядом, — так я успокаивала свою дочку, когда ей было лет пять. А сейчас, с трудом нашла в себе силы, чтобы, преодолевая отвращение, притронуться к ней.

Никогда мне не приходилось играть, даже в школьном кружке, где ставили простенькие пьесы. А здесь придётся попробовать, придётся притвориться любящей дочкой. Может и получится: ведь когда я только её узнала, жалела, даже привыкать начала.

Мария начала хватать ртом воздух, потом поднялась и, взяв мои ладони в свои, поцеловала их.

— Спасибо, что сказала правду. Ты, может, этой правдой меня и спасла, — в голове моей вертелось столько, что я кое-как складывала буквы в слова, а слова в предложения. Боялась я сейчас только одного: прихода тётки, которая прервёт нашу беседу.

— Еленушка, большой грех на мне. Великий грех! — страх в её глазах подсказывал, что брат мой совсем не официально… брат. Иначе чего бы ей так убиваться? Жизнь моя уже не летела к чертям. Она достигла точки назначения и сейчас разваливалась на миллиард тончайших осколков.

— Говори, матушка, расскажи мне! — с любовью и пониманием, которые в моей душе родились, обрели крылья и только-только начали делать первые взмахи ими, предназначались не для неё, а для того, о ком сейчас я хотела узнать.

— Мы тайком с ним встречались… понимаешь? Тайком! Ну а когда оказалось, что я ребенка понесла… я ведь даже сестре не сказала, чей он. Ни тем более матушке. А как просить взять меня в жены? Как ему сказать, что дитя у нас?

— Матушка, ты об… — я с трудом вспомнила имя Кириллова отца, надеясь, что речь о нём. Но потом поняла, что Николай — сын его брата. Хрен редьки не слаще. — Ты про Ивана? Это отец Кирилла Вересова? — все же спросила я.

— Не-ет… Отец твой Кириллу Иванычу дядей родным приходится, — она снова тоненько завыла, глядя на меня и словно угадывая мой страх.

Если у меня вначале была надежда оказаться Николаю кузиной, то теперь я потеряла все шансы.

Глава 62

Жизнь на этом подворье вдруг показалась мне не такой уж и страшной. С этой пустотой внутри мне стало совершенно плевать, где доживать. Матушка ещё что-то говорила, а я допила отвар из её кружки, стоявшей до сих пор нетронутой, и побрела в кровать.

Перина обняла, как обняла бы меня, наверное, Варя или моя дочь, оставшаяся дальше, чем все существующие планеты с чёрным космосом между.

Поражало одно: как я могла вот так быстро, за пару минут, буквально принять этого человека в своё сердце? Или это был зов крови? Одной крови в наших венах. Брат…

И тут я вспомнила о Степане. Ведь он из кожи лез, чтобы меня снова вернуть, поближе держать, расположить к себе и своей новой семье. Братом моим называл младенца!

Он не узнал! Он до сих пор считает меня дочерью. А матушка сейчас льёт слёзы не только о своём грехе. Она причитает по тому, кому не сказала правды, боясь оказаться отверженной.

— Какая же ты… — тихо прошептала я, глянув на женщину за столом. — Испортила свою жизнь, жизнь отца… — да, теперь я Степана считала и собиралась дальше считать отцом, потому что он жил с женщиной, которая его ни дня не любила! — И мою тоже, — добавила я, прислушиваясь к улице. Там было тихо. И дождь уже закончился.

— Поспи, милая! Всё наладится. Настанет утро, и всё наладится! — она подошла, погладила меня по голове, потом забрала посуду со стола и вышла. Шмыгнул по двери запор.

На столе осталась лампа.

Я встала, взяла табурет и поставила в углу, прямо под оконцем. Встала на него, оторвала тряпку и в эту дырку, проделанную в толстенном бревне, как в подзорную трубу, уставилась в черное небо.

Где-то там, далеко уже спасли или не успели спасти Костю. А Николай, наверное, не поверил ребятне. И решил, что я сама сбежала. Хоть бы так и подумал!

— Фёкла, лишь бы вы успели уехать. Потому что я ошиблась. Никакого везения мне не привалило. И все возле меня попадают в беду, как и раньше, тогда, в той жизни. Где небо разрезано вдоль и поперёк самолётами, где ночами продолжают гудеть машины, а не стрекотать кузнечики, как тут, — шептала я, моля Бога, обязанного призреть за этим местом, пожалеть семью моего не случившегося отца.

Я не помнила, как слезла с табурета, как улеглась на кровать. Снов не было. А утром проснулась от громких криков на улице.

Запор шаркнул по двери, вошла Агафия, за ней мать. Двери