— Хвала Господу нашему, хвала! — услышала я перед тем, как с меня скинули этот чёртов покров.

— И тебе не хворать, тётушка, — процедила я сквозь зубы.

Игуменья стояла посреди большого, обнесённого деревянным частоколом двора. Люди вокруг, как были, с вёдрами или вилами, кланялись ей. А она простирала руки куда-то к небу, где её Бог, как она считала, приложил все силы, чтобы лишить меня нормальной жизни.

— Неужели с везением покончено? — не переживая, что услышат двое, которые стаскивали сейчас на землю, зло спросила я. Наверное, у того же, кому возносила благодарность моя милейшая тётка.

Глава 61

Эти два бугая остановились в нескольких шагах от Агафии. Я не брыкалась, но мужики, тем не менее, дёрнули меня, словно бы заказчица не видела без этого «добычу».

— Вот! Благословите, игуменья! — жалобно возопил один из них.

— На лихие дела? Вы только девок ночами воруете, или ещё чем удивить горазды? — зло прошипела я.

— Марья, Ксения, заберите её, ведите в закрытую комнату, переоденьте и глаз не сводите! — грозно приказала Агафия, ткнув пальцем в мою сторону.

Картина была эпичной: дождливое утро льёт как из ведра. А эта прямая и высокая, как колонна, закутанная в черное женщина… стоит, хоть бы хны! Ни платье на ней не прилипло, в отличие от меня, ни убор головной не осел. Такие, наверное, и в аду будут стоять, как Жанна Д'Арк.

Не то, что я. За два дня дважды умудрилась намокнуть, как тряпка, и предстать так перед хозяевами. Не моими, но, видимо, хозяевами жизни, коими игуменья с Вересовым, бесспорно, были.

Две бабы, силой и габаритами почти не уступающие прежним вертухаям, перехватили моё тщедушное, мокрое и жалкое тело и повели в дом. С этой стороны в доме было пять окон. Но сбоку я заметила аж два пристроя в длину. Богатое, видать, подворье! Вот оно какое.

Внутри, вероятно, топилась печь, потому что было тепло и уютно. Пахло кислым молоком и свежим хлебом. Внутри заворочался мой вечно голодный «червячок».

Марья и Ксения, не разговаривая, протащили меня через избу с печью, сквозь коридор, по одну сторону которого были комнатки без дверей. И в самом конце этого длинного дома для меня нашлась комната без окна. Не совсем без окна, конечно. Под потолком светился за криво прибитой, истонченной от времени тканью квадрат. Сантиметров десять на десять.

«Для кислорода… как картошка Николая: чтоб воздух к корням подходил.», — вспомнились мне слова Дуняши.

На кровать меня не пустили. А мне она понравилась сразу: высокая, явно с периной, с тремя подушками, уставленными горкой, как у моей бабушки. С одеялом, сшитым из хорошо подобранных кусочков.

В общем, не тюрьма, а… как моя дочка называла уютную деревенскую жизнь? «Чистый ретрит»! Во как!

Мне принесли полотенце. Плотное, как на этих богатырках, платье, зипун и войлочные чуни. Велели переодеться и вышли, плотно закрыв дверь.

— Не жили богато, нефиг начинать, — произнесла я, глядя на икону Божьей матери, с надеждой и немыслимой любовью глядящую на своё дитя.

Свет из оконца очень старался, но у него получалось осветить только икону, расположенную прямо напротив. От стеклянной рамки с окладом лучик чуточку преломлялся и доставал до верхней в горке подушки.

Я сняла с себя мокрое, осмотрелась и разложила на табурете. Кроме кровати и табурета здесь ничего не было. Потом я заметила, что пол возле стены отличался более чистым, чем везде, квадратом. И поняла, что именно на полу полагалось проживать наказанным.

Кровать сюда занесли исключительно для кровинушки — родной и единственной племянницы всеми уважаемой матушки игуменьи.

Продолжая трястись и в сухом, я забралась на кровать. Чутьё не подвело: там и правда была перина.

Переживала я всю дорогу, да и сейчас только о Косте. Лишь бы Трофим не бросил это дело, нашёл его. Вспоминая делано важное лицо Кости, мне хотелось реветь. Я решила, что как только мне разрешат поговорить с Агафией, начну с просьбы. Раз у нее есть свои прикормленные бандиты, то вопрос, наверное, не окажется таким уж сложным.

С этими мыслями, отогреваясь, заснула.

Когда открыла глаза, в комнатке горела лампа, стоял стол, три табурета, на одном из которых сидела моя мама. Я не узнала ее сначала в покрытом по-монастырски белом платке.

— Еленушка, доченька, — она бросилась ко мне, как только заметила, что я шевельнулась. Ревела она навзрыд.

— Перестань. Я ведь жива и здорова. И жила вполне хорошо, матушка, — мне было жаль её. Я всем сердцем хотела хоть что-то почувствовать к этой любящей меня, но чужой женщине.

— Слава Богу, ты со мной. Больше никто тебя не сведёт с пути праведного! — гладила она мои волосы и уговаривала. Но не меня. Себя уговаривала.

— Матушка, да я и не собиралась сходить с пути. Слушай, позови тётку, прошу. Там мальчик в беде. Я и вышла ночью только затем, чтобы его отыскать. Он маленький совсем и один, а там люди дурные, — глянув в окно, я увидела, что светло ещё, но не могла определить время.

— Милая моя, совсем он тебя свёл с ума. Чуть не лишил всего, птичка ты моя! Когда нам сообщили, что гуляет с тобой под руку на улице, мы больше и не смогли терпеть, поехали к вам. А нас оттуда выгнали. Говорили тебе, что приезжали мы? Говорили? — она надеялась услышать, что от меня скрывали.

— Говорили мне. Но я сама не хотела, чтобы вы меня забрали, матушка! — уверенно ответила я.

— Совсем тебя лишил рассудка, совсем! Неужели такая… — она оборвала предложение и принялась снова благодарить Бога за моё вызволение из «адова котла».

— Матушка, а давай с тобой чаю попьём. Во рту пересохло, — я указала на кружки и накрытые салфеткой тарелки на столе.

А ещё я планировала её успокоить, привести в чувства и разговорить. Может, получилось бы расслабить, а там… нашла бы слабое место в этом жилище и с Божьей помощью удалось бы сбежать куда подальше.

— Конечно, милая, вставай, идём, мы теперь вместе с тобой будем. Никуда не отпущу от своего взгляда, кровиночка моя, — она словно выключила слёзы, засуетилась, усаживая меня за стол.

— Матушка, там меня никто не держал силой, никто! Пальцем не тронули. Наоборот, во всём помогали и заступались, — снова попробовала я вернуться к нашему