— Но вы говорите — это лечится? — уточнила Лиза.

— Лечится, — подтвердил я. — Не за день, конечно. Но при правильно подобранной терапии человек живёт нормальной полноценной жизнью. Главное, поймать вовремя и не запускать.

Я включил гипнотический режим, и придал своему голосу ровную убаюкивающую глубину.

— Лиза, послушайте меня внимательно. То, что вы сейчас чувствуете — подъём и лёгкость — это всё не по-настоящему. Не думайте, что это — ваша сила. Проблема в том, что это болезнь под силу маскируется. Можно сказать, что она даёт вам крылья, чтобы потом резко сбросить вниз. Поэтому сейчас, прошу вас, не надо принимать поспешных решений. Никаких бизнесов, кредитов и всего прочего. Дайте себе паузу. Договорились?

/Воздействие принято. Уровень возбуждения снижается./

Она моргнула. Лихорадочный огонь в глазах поугас, плечи опустились.

— Договорились, — выдохнула Лиза. — А то меня и правда несёт куда-то… Сама себя не узнаю.

— Я возьму вас к себе на учёт. Будете регулярно наблюдаться. Ничего страшного в этом нет. Подберём терапию. Я назначу вам нормотимики, чтобы выровнять эти эмоциональные качели. Нормотимики — это препараты, которые стабилизируют настроение. Наша задача — сделать так, чтобы больше не было никаких взлётов и падений. Согласны на такое?

— Конечно, — закивала она. — Спасибо вам большое! Мне никто раньше не объяснял… Все только пальцем у виска крутили.

— Теперь объяснили, — я поднялся. — До встречи. После выписки из стационара обязательно запишитесь ко мне. Зовут меня Борз…

Я осёкся.

Твою ж… Да что я такое несу? Чуть не назвал фамилию своего предшественника. Благо, никто этого не заметил.

— Астахов Алексей Сергеевич, — поправил себя, а затем последовал в коридор вместе с Жаровым.

— Слушай, ну ты даёшь, — он покачал головой. — Я думал, что они обе с приветом, а оно вон как оказалось… Спасибо, что выручил. Уже не первый раз спасаешь.

Жаров хлопнул меня по плечу и ушёл по своим делам, а я остался стоять в коридоре.

И вот тут меня снова накрыло.

Стоило отвлечься от пациенток, как буря внутри поднялась с новой силой.

«Благодарит он, видите ли! А сам ни на что не способен. Бестолочь… И как таких только к пациентам допускают? Только спихивать и способны…»

Я уловил закономерность.

Пока я работаю и копаюсь в чужой психике, Борзов отступает. Концентрация на пациенте глушит его. Но стоит мне освободиться, и пламя вспыхивает снова.

Я заглянул в интерфейс.

До разрыва остаётся всё меньше. Время выходит. Очевидно, долго я так не протяну. Подавлять вспышки усилием воли я могу, но это — не лечение. Нужен какой-то радикальный метод. Что-то, что займёт меня целиком и надолго.

И, кажется, я уже знаю, что можно предпринять!

Действенный метод подвернулся сам.

Я едва дошёл до ординаторской, как меня перехватила старшая медсестра терапии, замотанная женщина с пучком седеющих волос.

— Алексей Сергеевич, золотой вы наш, выручайте, — заговорила она с ходу. — У нас на сегодня дежурного в стационаре нет. Совсем нет. Кто в отпуске, кто на больничном, а Жаров десятый день кряду дежурит, его уже по закону ставить нельзя. Терапевтов свободных ни одного. А вы ж у нас и психиатр, и общую терапию имеете, можете как обычный доктор подежурить. Все остальные отказались. Прошу вас, останьтесь на ночь.

В другой день я бы, может, и отказался. Дежурство после полного рабочего дня штука выматывающая. Но сейчас я смотрел на эту просьбу совсем иначе.

Целая ночь среди пациентов. Целая ночь работы, которая глушит Борзова. Если я весь остаток отпущенного срока буду занят больными, если ни на минуту не дам себе отвлечься, то, может, и протяну до утра. А может, и сам с собой за это время разберусь.

— Останусь, — твёрдо сказал я.

— Ой, спасибо вам! — медсестра прижала руки к груди. — Вы наш спаситель!

«Спаситель, ага. Глупая баба! Не понимает, что я просто бесхарактерный болван, который никому отказать не…»

— Ой, да заткнись ты! — прошептал себе под нос я.

Не удержался.

Каким же безмозглым человеком был этот Борзов. Не видит разницу между бесхарактерностью и желанием служить своему делу. Более того, обрывки его памяти ещё не осознали, что я остаюсь на дежурстве, чтобы бороться со своим главным врагом.

И это мне только на руку.

Дежурный врач, которого я сменял, сдал мне отделение часам к шести вечера. Пробежался по тяжёлым пациентам, показал, кто на каких препаратах сидит, отдал ключи и умчался домой. Я, наконец, остался один.

Вечер закрутил меня сразу. Поступил мужичок с подозрением на прободную язву. Я возился с ним, вызывал хирурга, оформлял перевод. Потом одной старушке с одышкой стало хуже, и я корректировал капельницу. Следом приёмный покой, потом обход, потом снова приёмный.

Я бегал по корпусу, заполнял истории, выслушивал, осматривал пациентов, и в этой круговерти Борзов почти не подавал голоса. Работа держала меня на плаву.

За окнами стемнело. Наконец, в стационаре стало тихо. Все пациенты были стабилизированы, а дежурные медсёстры разошлись по постам. Я заварил кофе, присел в ординаторской, чтобы перевести дух и заглянул в интерфейс.

/До полного разрыва совместимости: 2 часа 40 минут./

Почти десять вечера. Быстро время пронеслось.

Проклятье… Метод работает, но медленно. Борзов притих, но не исчез. Пока что я не продвинулся дальше. Нужно менять тактику. Иначе…

В дверь ординаторской постучали. И через мгновение ко мне заглянула молоденькая медсестра.

— Алексей Сергеевич, тут пациент один просит подойти. Из третьей палаты. Он днём сегодня поступил, ещё до вас. Жалуется на головную боль. Говорит, намного хуже стало.

— Что за пациент? — спросил я.

— Да я толком и не знаю, им первая смена занималась, — ответила она. — Там невролог историю болезни не закончил ещё оформлять, а система тормозит. Но у пациента голова перебинтована, травма какая-то. Палата третья. Сходите? Он прям очень настойчиво просит.

— Конечно, сейчас проведаю его, — кивнул я.

По пути меня кольнуло какое-то странное предчувствие. Снова поднялся уровень тревоги, но я списал его на усталость и на Борзова, который то и дело подкидывал мне ложные мысли.

Я толкнул дверь третьей палаты и вошёл внутрь.

Палата одноместная, освещена только тусклым ночником у изголовья. Странно… Кровать