Выбор таков: либо я умру самим собой, либо выживу и превращусь в этого бандита. Сольюсь с этой сволочью и навсегда потеряю свою личность.

Поэтому я и пошёл на риск. Если мой план не сработает — лучше погибнуть от рук Астахова. Но стать тем, кого я презираю? Да ни за что в жизни!

Мысли предшественника тут же активизировались.

«Нет, я точно сошёл с ума! Нужно убить его, пока он не убил меня!»

Я тебя не слышу.

«Мне нельзя показывать слабину. Я должен взять тело под контроль и разделаться с этой тварью. Убить или быть убитым — другого не надо».

Тебя нет. Для меня ты просто «эхо» в пустой комнате.

И я мысленно закрыл дверь.

Ещё одна из психотерапевтических техник, которая прямо сейчас была мне жизненно необходима.

Но закрыть эту дверь оказалось физически трудно. Я справился, но в процессе создавалось ощущение, будто от меня требуется поднять в одиночку бетонную плиту. По вискам потёк пот, картинка кабинета поплыла.

Голос внутри сорвался на визг, потом на хрип и постепенно начал слабеть. Борзов бился в закрытую дверь, орал, грозил, под конец уже умолял. Я не отвечал ему совсем ничего. Просто стоял и смотрел сквозь врага перед собой, как обычно смотрят на пустое место.

И зверь внутри начал гаснуть.

— Молишься, что ли? — заговорил настоящий Астахов. Он решил насладиться моментом, поэтому выдержал паузу, прежде чем ударить. — Ну молись, молись!

Нож полетел вверх, прямо мне под рёбра.

Время действовать!

В эту же секунду произошло сразу несколько событий.

/Контур «Борзов» подавлен. Ресурсы высвобождены. Совместимость — 99,99%. Доступна полная мощность нейроинтерфейса/

Дверь захлопнулась, зверь смолк. И в то мгновение, когда лезвие было уже в нескольких сантиметрах от живота, я перехватил его руку. Повторил приём своего предшественника, но при этом сделал это без злости. Не жаждая крови. Именно так санитары берут за запястье перепуганного пациента, которого надо успокоить, а не скрутить.

Я посмотрел противнику прямо в глаза.

Да, решение уже принято. Драться я с ним не буду. Не стану изменять своим принципам. Лучше сделаю то, что должен сделать врач.

Я буду его лечить.

— Стой, — крепко сжав его руку, произнёс я. — Просто стой! Прислушайся ко мне. Хотя бы одну минуту послушай. Потом, если захочешь — можешь ударить. Я от тебя убегать не стану.

Не знаю, что его остановило. Может быть, дело в моём тоне. Я говорил с ним не как жертва и не как враг. Скорее уж, как врач, который видит больного насквозь.

И я его видел. Теперь я мог прочесть всё, что сокрыто в психике настоящего Астахова.

/Анализ субъекта. Острое психотическое возбуждение на фоне затяжного стресса. Начальная стадия паранойяльного расстройства. Ядро — патологическая зависть, развивается несколько месяцев/

— Тебе плохо, — констатировал я. — И это происходит уже давно. Явно не сегодня началось. Ты ведь даже не спишь нормально, так ведь? Просыпаешься в четыре утра, а в башке одна мысль крутится. Что кто-то живёт твою жизнь, носит твоё имя, да? И у этого «кого-то» получается всё, что у тебя не вышло. Понимаю, тяжело тебе это пережить.

Он замер. Рука с ножом дрогнула.

— Заткнись, — рявкнул он. — Не строй из себя знатока. Ты даже примерно не понимаешь, что я чувствую!

— Отнюдь. Понимаю, потому что вижу тебя насквозь, — я, не моргая, продолжал смотреть ему прямо в глаза. — Ты приехал сюда вовсе не убивать меня. Просто решил доказать самому себе, что жизнь загажена не зря. Что виноват тут не ты, а я — тот, кто, якобы, украл твою фамилию и живёт теперь припеваючи. Так ведь легче. Если виноват вор, то ты не неудачник, а жертва. И жертве ведь не должна ничего стыдиться? Вот только ты забыл, что продал мне свою жизнь сам. Никто тебя не заставлял.

— Я сказал, заткнись! — его голос сорвался на визг. Но нож мой противник пока что опускать не собирался.

/Пульс субъекта: 144 удара в минуту. Зрачки расширены. Фон: ярость переходит в отчаяние/

— Скажи честно, — продолжил я, и впервые за весь разговор надавил на него голосом. Вложил в свои слова всю мощь нейроинтерфейса. — Когда ты в последний раз радовался? По-настоящему, разумеется. Не злорадствовал, не строил планы мести, а от души радовался. Когда? Попробуй вспомнить.

Он промолчал. Но я и это счёт за ответ.

— Не можешь, — кивнул я. — Потому что зависть всё хорошее в тебе сожрала. Если, конечно, это хорошее в тебе когда-нибудь было. Зависть — она же, как опухоль. Сначала ты её кормишь, а потом она начинает есть тебя самого, — я выдержал паузу. — Посмотри на себя. Стоишь с ножом в больничной палате и думаешь, что, убив меня, станешь счастливым. Но этого не случится. Даже если тебя не поймает полиция, ты всё равно проснёшься завтра с тем же дерьмом в голове. И вдобавок с кровью на руках.

Его эмоциональный фон начал меняться. Я что-то сдвинул.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Я ведь всё потерял. Может, у меня и были долги, но я мог нормально работать. Мог… Я много чего мог! А теперь у меня ничего нет. Ничего, понимаешь? Зато у тебя есть всё!

— Я на свою жизнь не жалуюсь. Но у меня ничего твоего нет. Я всего добился сам, — заявил я. — Чего ты хочешь от меня? Я не забирал твою жизнь, ты сам её выкинул. И до сих пор себе в этом не признался.

Нож звякнул о линолеум.

Он разжал пальцы и выронил его сам. Осел на стул, закрыл лицо ладонями, и плечи его затряслись. Здоровый сорокалетний мужик плакал, как пацан, у которого отняли последнюю игрушку.

Я смотрел на него и понимал одну горькую вещь.

Вылечить его до конца я не смогу.

Раньше смог бы. Перехватил бы тревогу в самом начале, разгладил искорёженные связи, вытащил наружу здоровую часть. Только болезнь пустила корни глубоко, она росла в нём месяцами, сама по себе, задолго до этого момента.

Стресс, бессонница, гниль изнутри. Я застал паранойю уже в ходу, а вовсе не в зачатке. Прогноз система мне выдала честный, расстройство будет развиваться дальше, что бы я ни делал. Полная коррекция возможна, но