Я стряхнул штукатурку с волос, выковырял кусочек побелки из-за воротника и посмотрел на полку с засушенными жабами, которые наблюдали за происходящим своими стеклянными глазами.

— Согласен, жабки, — сказал я им. — Она явно испытывает моё терпение.

Жабы промолчали, но по их неподвижным мордам было видно, что они полностью разделяют мою оценку ситуации.

Через пару минут наверху зашлёпали босые ноги, и Надежда крикнула голосом, в котором всё ещё подрагивало смущение:

— Жабник! Мята! Сера! Свежие образцы! Записал⁈

— Записал! — крикнул я в ответ и наконец открыл амбарную книгу, чтобы честно записать всё, что она перечислила.

Ещё через пять минут она спустилась, и я поблагодарил всех известных мне богов, что на этот раз штаны были на месте. Правда, майка осталась та же самая, мокрая и прилипшая к телу как вторая кожа, так что моя благодарность богам оказалась несколько преждевременной.

— Рубашку Марека накинь, — сказал я, старательно не отрывая глаз от цифр в книге. — На крючке у двери висит.

Надежда молча подошла к двери, сняла рубашку с крючка и накинула поверх майки, закатав рукава до локтей. Рубашка была ей велика на добрых три размера и сидела как мешок на палке, но хотя бы прикрывала то, что следовало прикрывать, и я мысленно поставил себе галочку за успешно решённую проблему.

Она отвернулась к полкам и принялась переставлять банки, хотя банки в перестановке явно не нуждались и прекрасно себя чувствовали там, где стояли. Красные уши торчали из-под волос и выдавали её с головой, несмотря на все попытки изобразить деловитость.

— Артём, — сказала она тихо, не оборачиваясь и продолжая бессмысленно двигать банки с места на место. — Ты это… не рассказывай Мареку, пожалуйста. Я просто задумалась, формула никак не сходилась, и пока я считала в голове, забыла, что на мне… ну… в общем. Не рассказывай.

— Не расскажу, — сказал я, и она выдохнула с явным облегчением, от которого плечи опустились на добрых пару миллиметров.

— Но закажу тебе табличку, — добавил я. — Большую, на уровне глаз, чтобы мимо не прошла. С надписью: «Надежда, стой. Теперь посмотри вниз. Штаны видишь? Если нет, развернись и оденься. Если не помнишь, что такое штаны, спроси Артёма».

Надежда фыркнула, наконец повернулась ко мне, и я увидел, что смущение уже отступает, уступая место привычной деловитости. Той самой, с которой она командовала ходоками, торговалась со скупщиками и совала голые руки в мешки с тварями, от которых нормальные люди шарахались.

— Ладно, — она выпрямилась и отбросила прядь волос с лица. — Мне наверх, антидот стынет. Если передержать хоть на четверть часа, придётся выливать всю партию и начинать заново.

Она пошла к лестнице, и рубашка Марека тут же сползла с плеча, потому что держалась на ней примерно так же надёжно, как обещания пьяного ходока вернуть долг до конца недели. Я уже привычно перевёл взгляд обратно на амбарную книгу, потому что за месяц совместной работы это движение стало чем-то вроде условного рефлекса.

— Марек когда должен вернуться? — спросил я ей вслед.

Надежда остановилась на полпути к лестнице, и я услышал, как её босые ноги замерли на деревянном полу. Она не обернулась, но плечи напряглись, и по тому, как она застыла, было видно, что вопрос её задел.

Она помолчала пару секунд, потом медленно развернулась, вернулась к прилавку и опёрлась на него обеими руками, глядя куда-то в стену за моим плечом.

Я знал ответ на свой вопрос. Вернее, знал, что она его не знает, и именно это её грызло изнутри уже четвёртый день подряд. Но спрашивал, потому что Надежде нужно было об этом поговорить, выпустить хоть немного того, что копилось внутри, а сама она этот разговор не начинала. Держала всё в себе и выпускала только через работу, через бесконечные зелья и настойки, через точные дозировки и выверенные формулы.

За последние четыре дня она наварила столько антидотов, что хватило бы отравить и вылечить половину действующих ходоков Сечи, причём некоторых по два раза.

А вот всё остальное при этом сыпалось, медленно и неуклонно, как песок сквозь пальцы. Вчера она перепутала два зелья при продаже, и я еле успел перехватить бутылку, прежде чем покупатель ушёл с ядом вместо обезболивающего. Позавчера варила бульон на обед и вместо соли сыпанула туда полную ложку порошка из сушёных жабьих глаз. Узнали мы об этом только тогда, когда бульон начал светиться мутно-зелёным и тихонько гудеть, как рассерженный шмель.

А сегодня вот забыла надеть штаны. И это, пожалуй, было самое безобидное из всего, что она натворила за последнюю неделю, хотя и самое зрелищное.

Закономерность я подметил не сразу. Тревога, которая в быту превращала Надежду в ходячую катастрофу, за алхимическим столом каким-то образом переплавлялась в нечто совершенно иное.

Руки, которые внизу роняли ложки, путали банки и забывали про штаны, наверху, над перегонным кубом, двигались как часовой механизм, точно и безошибочно. Лучшие партии зелий она сварила именно в те дни, когда волновалась сильнее всего. Страх не мешал ей работать, а наоборот, вжимал в ремесло так глубоко, что для ошибок просто не оставалось места.

Всё, что могло пойти не так, происходило здесь, внизу, в обычной жизни с её бытовыми мелочами. А там, наверху, где кипели котлы, шипели реагенты и пахло серой, Надежда становилась собой. Настоящей.

— Марек сказал, неделя, — ответила она наконец, всё ещё глядя сквозь меня в стену. — Максимум десять дней, если что-то пойдёт не по плану. Ушли они четыре дня назад, так что если всё пройдёт нормально, скоро должны вернуться. Соловей с ним, он уже ходил в тот район раньше, знает дорогу и места, так что хотя бы с этим проблем быть не должно.

Голос у неё был ровный, почти спокойный, и кто-то другой, может, и поверил бы. Но я видел, как её пальцы теребят завязку фартука, накручивая тесёмку на указательный палец, отпуская, и тут же накручивая снова. И Надежда этого не замечала, потому что головой она была