Феликс отошёл от колонны и двинулся через зал к Алисе. Спина прямая, шаг ровный, улыбка на месте. Хотя внутри горело.

Алиса стояла у фуршетного стола с бокалом в руке. Вокруг неё было пусто ровно на полшага, потому что Алиса Волкова умела создавать вокруг себя пространство, не произнося ни слова. Гости подходили, поздравляли и отходили, и никто не задерживался рядом дольше, чем она позволяла.

Феликс встал рядом. Алиса повернулась к нему, и улыбка на её лице сменилась другой, чуть мягче, чуть теплее, предназначенной только для него одного. Любой, кто смотрел на них со стороны, увидел бы красивую пару в счастливый вечер.

— Замечательный приём, — сказала Алиса и пригубила вино. — Твой отец знает, как произвести впечатление.

— Мой отец знает, как добиться результата. Впечатление его не интересует.

— Да, это у вас семейное, — Алиса чуть наклонила голову, и прядь тёмных волос скользнула по плечу. — Кстати, о семье. Мне тут весь вечер разные интересные вещи рассказывают…

Феликс не изменился в лице, так как не мог себе этого позволить. Не перед ней.

— Да, Дроздов мне этими слухами все уши прожужжал.

— Разумеется, слухами, — Алиса подняла бокал на свет и разглядывала вино, будто проверяла цвет. — Но знаешь, что меня удивило? Не сами слухи. А то, сколько людей сегодня сочли нужным о них заговорить. Много внимания для ссыльного мальчика, тебе не кажется?

Она помолчала, сделала глоток и добавила мягко:

— Впрочем, я уверена, что тебя это не беспокоит. Правда, милый?

«Милый» повисло между ними как нож, воткнутый в стол. Ласковое слово, произнесённое ласковым голосом, и при этом попавшее ровно туда, куда Алиса целилась.

Феликс посмотрел на неё. Алиса смотрела в ответ, и в её глазах не было ни злости, ни насмешки. Она его оценивала, спокойно и внимательно, как оценивают лошадь перед скачками, проверяя, потянет ли та дистанцию.

Вот зачем она это сказала? Это подкол? Предупреждение? Проверка? С Алисой невозможно было знать наверняка, и в этом была половина её опасности. Вторая половина заключалась в том, что она это прекрасно понимала и пользовалась этим.

Их брак будет сделкой, и обоих это устраивало. Сделка надёжнее чувств и предсказуемее любви. Месяц назад Алиса вышла из точно такой же сделки с Артёмом, и по её лицу было видно, как просто это ей далось. Ни секунды не притворялась. Союз стал невыгодным, и она обрезала его аккуратно, как обрезают нитку. Феликс это принимал. Он знал правила и играл по ним.

Но сейчас Алиса стояла рядом и говорила об Артёме так, что Феликс не мог разобрать, что за этим стоит. Любопытство? Переоценка? Или она просто хотела посмотреть, дёрнется ли он, и записать результат в ту картотеку, которую вела в голове на каждого, с кем имела дело.

— Меня это не беспокоит, — сказал Феликс и допил бокал. — Слухи остаются слухами.

Алиса улыбнулась и коснулась его руки.

— Разумеется.

Она отошла к подруге матери, баронессе Красновой, и через секунду уже смеялась чему-то, лёгкая и безупречная, будто последних пяти минут не было. Феликс остался стоять с пустым бокалом и улыбкой, которая начинала болеть от того, как долго он её держал.

Следующие пол часа он жал руки, кивал, говорил правильные слова правильным людям, и всё это время внутри копилось то, чему он не мог позволить выйти наружу. Алиса и её «милый». Разгладившаяся морщина на лице отца. Орлов со своим «мы помним». Воронцова с уколом. Дроздов с пересказом подвигов. Карамазов, шепчущийся с отцом у восточной стены. Весь этот вечер, его вечер, вечер его помолвки, и половина разговоров в зале крутилась вокруг Артёма.

Феликс поставил бокал на поднос проходящего мимо слуги и вышел на балкон.

Холодный осенний воздух ударил в лицо, и стало чуть легче. Балкон выходил на южную сторону, внизу светилась столица, тысячи огней от магических фонарей на центральных проспектах до тусклых окон окраин. Красиво. Феликсу было плевать на красоту, но холод помогал думать.

Он упёрся руками в каменные перила и уставился в темноту.

Злиться бессмысленно. Злость ничего не меняет, а вот план меняет всё. И план у Феликса был. Не готовый, не расписанный по пунктам, но достаточно ясный, чтобы осенний холод превратил его из смутного контура в чёткую линию.

Баронства…

Откуда Артём их взял, отдельная история. Что-то связанное с дуэлью и конфискацией, подробности мутные, но суть была простая: два куска земли на перекрёстке южных торговых путей, через которые шли караваны. А караваны означали деньги. А деньги означали возможности. А возможности были тем, чего у ссыльного Артёма быть не должно.

Если эти баронства задушить, красивые слухи из Сечи станут пустым звуком. Потому что одно дело болтовня на приёмах, и совсем другое дело цифры в отчётах, а отец всегда верил цифрам. Он посмотрит на пустую казну, на разорённое хозяйство, и увидит то, что нужно Феликсу: старший сын умеет хватать, но не удерживать.

И какой из него глава рода тогда?

Но действовать в открытую, конечно, нельзя. Отец не терпел тех, кто работал за его спиной, и за шестнадцать лет Феликс ни разу не видел, чтобы он кому-то это простил. Значит, нужны чужие руки, и Феликс уже знал, чьи именно.

Караванщики ходили через баронство Корсаковых, потому что так было удобнее и дешевле. Но если на трактах начнёт пошаливать нанятая разбойная мелочь, если на перевалочных пунктах подрастут пошлины, если мосты начнут «ломаться», а по трактирам поползут байки про тварей из Мёртвых земель, якобы добравшихся до южных дорог, то караванщики быстро пересчитают убытки и сами, добровольно, без всякого принуждения, уйдут на объезд. А единственный удобный объезд шёл через земли Белозёрских.

Андрей Белозёрский стоял сегодня у колонны весь вечер, подпирал мрамор бокалом и старался не показывать, как ему хреново среди людей, которые пригласили его из вежливости.

Тощий, дёрганый парень с печатью, застрявшей на полпути к локтю, и с фамилией рода, который когда-то котировался, а теперь доживал на старых связях и торговых крохах. Андрей это понимал, и от этого злился, а злые и голодные люди были лучшим материалом для чужих планов.

Предложить ему караванные потоки плюс поддержку Морнов в будущем, и он прыгнет не задумываясь, потому что голодный не разбирает, кто накрыл стол. Голодный просто садится и ест. А когда