Пётр IV Романов, Хранитель Печатей и Покровитель Двенадцати Домов, был невысоким, полным, румяным мужчиной с капризным ртом и бегающими глазками, которые шарили по залу так, будто искали, где накрыт фуршетный стол. На нём была мантия из белого меха с золотой вышивкой, которая стоила, вероятно, больше годового бюджета иного баронства, и сидела она на нём так, как сидит дорогая одежда на человеке, который привык к дорогой одежде, но понятия не имеет, зачем она вообще нужна.

— Душно, — сказал Император, обмахиваясь рукой. — Кто распорядился закрыть окна? Лето на дворе, а тут дышать нечем.

На дворе была поздняя осень, и окна были распахнуты настежь, и осенний ветер гулял по залу, задувая свечи. Но ближайший придворный, лысоватый тип в камзоле, шитом золотом, немедленно засуетился, побежал к окнам, зачем-то подёргал створки, распахнул их ещё шире, хотя шире было некуда, и доложил, что всё исправлено. Император кивнул и потерял к вопросу интерес.

Придворные сомкнулись вокруг него, зашелестели, зашуршали, и Пётр поплыл через зал, как толстый корабль в сопровождении лоцманских шлюпок, раздавая улыбки и замечания направо и налево.

По пути он успел похвалить чей-то мундир (мундир был старый и потёртый, его владелец скривился, будто ему наступили на ногу), пожаловаться на вчерашний ужин и спросить у генерала Громова, не его ли жена танцевала вчера с молодым Вяземским. Жена Громова умерла четыре года назад, но генерал выдавил улыбку и промолчал, потому что спорить с Императором было бессмысленно, а напоминать о мёртвых — бестактно.

Потом Император подошёл к Феликсу и Алисе, и Феликс вытянулся, выпрямил спину и приготовился.

— А, помню, помню! — Император ткнул пухлым пальцем в сторону Алисы. — Волкова! Красавица! Видел тебя на прошлом приёме, ты была в голубом платье, которое тебе очень шло. А это, значит, жених? — палец переместился на Феликса. — Морн, да? Младший? А старшего куда дели? У вас же был старший, я точно помню, такой… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово. — Высокий. Куда он пропал?

В зале стало очень тихо. Не в том смысле, что все замолчали — разговоры продолжались, музыка играла, слуги разносили бокалы. Но в радиусе пяти шагов от Императора воздух стал таким плотным, что Феликс почувствовал его зубами.

— Артём проходит обучение в пограничной Академии, Ваше Величество, — сказал Родион ровным голосом.

— Ааа, ну да, ну да, помню, — важно закивал Император. — Ну, поздравляю! Прекрасная пара. Красивые дети будут. Дети — это главное, вот что я вам скажу. Дети и хорошее вино. Кстати, где вино? Почему мне никто не несёт вино?

Он уплыл дальше, и придворные потянулись за ним, и Феликс почувствовал, как челюсть разжимается. Он не заметил, когда стиснул зубы.

Алиса рядом с ним стояла с той же улыбкой, и если её задел вопрос про Артёма, то лицо об этом не знало.

Феликс смотрел вслед Императору и думал о том, что этот человек правит Империей. Румяный, капризный, путающий осень с летом и забывающий имена наследников Великих Домов. Комнатная собачка в императорской мантии.

И двенадцать Великих Домов его берегли, потому что дурак на троне был им выгоден. Дурак не лезет в дела Домов, не меняет правила, не задаёт неудобных вопросов. С дураком всё предсказуемо, и можно спокойно заниматься тем, чем Великие Дома занимались всегда: грызть друг друга и захватывать всё больше власти в Империи.

А если кто-то из Домов вдруг решит, что хочет на троне кого-то поумнее, или, того лучше, захочет трон себе, то вот тут в дело вступит Длань. Семеро у стен, которые подчиняются не человеку на троне, а самому трону, и которым глубоко плевать, кому из Домов что выгодно.

Так что дурак сидел на своём месте крепко, защищённый одновременно и чужой жадностью, и чужой силой.

Император тем временем уплыл вглубь зала, собирая вокруг себя придворных, как магнит собирает опилки. Откуда-то появился бокал, за бокалом появилась тарелка, за тарелкой появилась молоденькая фрейлина, которую Пётр приобнял за талию и начал расспрашивать о чём-то с таким живым интересом, какого не проявлял ни к одному государственному вопросу за всё время правления.

Все присутствующие окончательно выдохнули и вернулись к тому, что умели лучше всего: притворяться, что всё прекрасно.

Феликс двигался по залу, принимал поздравления и раздавал улыбки, и каждое рукопожатие было вложением, а каждый кивок строчкой в реестре, который он вёл в голове с двенадцати лет.

Первым подошёл граф Орлов, старый союзник отца, грузный мужик с бородой, в которой застряли крошки от канапе. Орлов потряс ему руку, хлопнул по плечу, сказал что-то про «достойную партию» и «крепкий союз», а потом, уже отходя, бросил через плечо:

— Кстати, занятные вести из Сечи доходят. Твой старший брат, оказывается, там производит настоящий фурор. Ты передай ему весточку от Орловых, как возможность будет, и скажи, что мы о нём помним.

Орлов сказал это легко, между делом, как говорят о погоде. Даже не обернулся посмотреть на реакцию, просто бросил через плечо и потопал к фуршетному столу, где его ждала тарелка с ветчиной. Феликс улыбнулся ему в спину, но внутри что-то царапнуло. Мелко, неприятно, как ногтем по стеклу.

«Мы о нём помним». Орлов был старым союзником отца и никогда ничего не говорил просто так. Это не светская болтовня. Это сигнал. Один из Великих Домов только что дал понять, что следит за ссыльным Артёмом Морном и не считает его списанным материалом.

Следующей подошла княгиня Воронцова. Высокая, сухая, с ледяным лицом и печатью ментальной магии на предплечье, которую она не прятала под рукавом, а выставляла напоказ, чтобы собеседник видел и делал выводы.

Воронцовы были из тех Домов, что держались на одном человеке, и этим человеком была она. Муж умер восемь лет назад, наследник ещё не дорос, и княгиня вела Дом сама, жёстко и расчётливо. За эти восемь лет ни один из одиннадцати остальных Домов не попытался на неё надавить. Не потому что боялись, а потому что уважали. Или потому что помнили, чем всё закончилось для последнего, кто попытался.

— Прекрасная пара, — мягко произнесла Воронцова. — Поздравляю вас и ваш Дом, Феликс. Уверена, союз Морнов и Волковых принесёт обоим родам достойные плоды.

Она помолчала ровно секунду, будто давала словам осесть, и добавила негромко:

— Надеюсь, этот брак окажется удачнее предыдущей договорённости вашего Дома.

Феликс