Я не стал говорить «всё будет хорошо». В Сечи за такие слова могли и в морду дать, причём поделом, потому что здесь все знали цену пустым обещаниям и красивым словам. Вместо этого я сказал то, во что действительно верил:

— Надь… Марек упрямее мула и живучее таракана, и ты это знаешь не хуже меня. Мужик двадцать лет оттрубил в гвардии, повидал такое, от чего у многих бы волосы поседели.

Она чуть дёрнула уголком губ, но промолчала.

— А Соловей, — продолжил я, — после того, как ему рёбра заново собрали, ходит злой как чёрт и только и ищет, на ком бы отыграться за все свои страдания. Так что любой твари, которая рискнёт встать у них на пути, я бы посочувствовал заранее. Искренне и от всей души.

Надежда подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то живое, пробившееся сквозь тревогу.

— Если честно, — добавил я, откидываясь на спинку стула, — я больше переживаю за Мёртвые земли, чем за этих двоих. Они там такого натворят, что местным тварям придётся потом годами популяцию восстанавливать. Ещё и жаловаться будут друг другу: помнишь тех двоих психов, которые приходили в прошлом месяце? Так вот, давайте договоримся, что если увидим похожих, сразу бежим в другую сторону и не оглядываемся.

Вот теперь она улыбнулась. Коротко, криво, одним уголком рта, но по-настоящему, и от этой улыбки что-то в её лице смягчилось, отпустило.

— Дурак, — сказала она, и в голосе было тепло, которого я не слышал уже несколько дней. — Ладно, не будем об этом.

Она хлопнула ладонью по прилавку, выпрямилась, расправила плечи, и я увидел, как к ней возвращается привычная собранность. Та самая, с которой она варила сложнейшие зелья, торговалась с самыми упёртыми ходоками и отчитывала меня за криво подписанные склянки с таким видом, будто я лично оскорбил всё алхимическое искусство.

Надежда развернулась и пошла к лестнице, и рубашка Марека тут же сползла с плеча, обнажив влажную от пота кожу и лямку той самой майки, которая была источником всех моих утренних страданий. Я в очередной раз перевёл взгляд на амбарную книгу, потому что героизм, как выяснилось, требовал не только храбрости, но и ежедневной практики.

Надо будет всё-таки что-то придумать с этой жарой. Соорудить ей на второй этаж какой-нибудь вентилятор, или магический охладитель, или хотя бы уговорить открывать окна почаще. А ещё лучше — магический замок, который не открывается, если ты без штанов.

Потому что так дальше продолжаться точно не может.

Это я такой выдержанный и спокойный, две жизни прожил, всякого навидался, а и то приходится себя контролировать по десять раз на дню. Ходоки же, которые сюда таскаются каждый день за зельями и припарками, подобным самообладанием точно не обладают, и им совершенно не нужно видеть Надежду в том виде, в каком она тут сегодня разгуливала.

Колокольчик над дверью звякнул, впуская в лавку волну горячего воздуха с улицы и первого клиента за сегодня.

Мужик был приземистый и широкий, из тех, кого природа лепила для тяжёлой работы, а жизнь потом долго и старательно обтёсывала, пока не получилось то, что стояло сейчас передо мной. Перебитый нос, свёрнутый влево и явно сросшийся без участия лекаря, уши, которые повидали больше кулаков, чем подушек, и взгляд, в котором читалась непоколебимая уверенность в собственной хитрости.

Такие всегда думают, что они умнее всех вокруг. И такие всегда ошибаются, хотя признают это обычно слишком поздно.

Он подошёл к прилавку, положил передо мной связку когтей, перетянутых бечёвкой, и уставился с выражением честнейшего человека во всей Империи, которому нечего скрывать и который никогда в жизни никого не обманывал.

— Когти виверны, — объявил он веско, как будто представлял меня герцогу на приёме. — Третий порог. Три дня выслеживали, еле завалили.

Я взял один коготь из связки и покрутил в пальцах, разглядывая на свет. Увесистый, с ладонь длиной, жёлто-серый, с бороздками от старых сколов у основания. На вид вполне приличный товар, если не знать, куда смотреть.

Дар сработал мгновенно, привычно, как дыхание, выдавая информацию прямо в сознание. Костная ткань, плотность ниже нормы, структура пористая. Следы разложения, начавшегося ещё при жизни, чёткие и однозначные. Магическая насыщенность на нуле, ни следа той энергии, которая делает части тварей ценными для алхимии.

Виверна сдохла от костяной гнили, медленно и мучительно, где-то в расщелине между камнями. А этот нашёл тушу, ободрал когти, почистил их от грязи и принёс сюда, рассчитывая, что молодой хозяин лавки не отличит мертвечину от свежей добычи.

Ну, попробуем повеселиться.

— Третий порог, говоришь, — я покрутил коготь в пальцах, разглядывая его с преувеличенным интересом, как ювелир разглядывает камень, в подлинности которого сильно сомневается. — Три дня выслеживали, еле завалили, героическая схватка на краю пропасти. Красивая история, прямо слеза наворачивается от гордости за наших доблестных ходоков.

Мужик приосанился ещё больше, и кивнул с видом бывалого охотника, которому не впервой рисковать жизнью ради добычи.

— Ну, эта тварь хитрая была, пряталась по оврагам, следы путала, но мы её всё равно выследили и взяли, — он даже подбоченился, входя во вкус собственного вранья. — Еле завалили, говорю же. Троих моих ребят покалечила, прежде чем сдохла.

— Угу, — я сочувственно покивал, продолжая вертеть коготь. — А она в курсе была, что вы её взяли? Или так и померла от костяной гнили в своей расщелине, не подозревая, какой героический конец ты ей потом придумаешь?

Мужик дёрнулся, как будто я ему под рёбра кулаком заехал, и уставился на меня, пытаясь сообразить, то ли он ослышался, то ли я действительно сказал то, что сказал.

— Чего? — выдавил он наконец, и в этом коротком слове было столько растерянности, что я едва не рассмеялся.

— Костяная гниль, — я постучал ногтем по когтю, и тот отозвался глухим, мёртвым звуком, совсем не похожим на чистый звон здоровой кости. — Слышишь, какой звук? Живой коготь звенит, потому что через него магия идёт, он плотный, тяжёлый, почти как металл. А этот звучит как трухлявая деревяшка, потому что внутри уже ничего нет, одни поры да пустота.

Я подбросил коготь на ладони, поймал и положил обратно на