Циничная логика, но железная. За такой куш любой из авторитетов Сечи перешагнул бы через трупы, не моргнув глазом. Это я понимал даже без дара, который подсказывал мне, что старик говорит чистую правду.

— А я, значит, другой?

— Вы другой, — Степан кивнул. — Я чувствую таких людей, господин Морн. Весь месяц носил вам добычу, смотрел, как вы торгуете, как разговариваете с людьми, как держите слово. Вы человек чести. Редкая порода в этих краях, почти вымершая. Но я её узнаю, когда вижу.

Я посмотрел на остальных раненых. Младший Хрусталёв лежал без сознания, бледный как покойник. Митяй смотрел в потолок пустыми глазами, и непонятно было, слышит он нас или уже нет. Кузьмич хрипел, и лекарь как раз склонился над ним, делая что-то с артефактом.

Трое свидетелей, которые знают про кристалл. Трое людей, которые могут проболтаться, стоит им прийти в себя. Любой из них может ляпнуть лишнее лекарю, а тот передаст мадам Розе, а дальше… дальше информация расползётся по Сечи как огонь по сухой траве, и к гроту у Чёрного моря выстроится очередь из желающих.

Степан умный. Он понимает цену молчания. Но остальные?

Я поймал взгляд Марека и чуть кивнул в сторону раненых.

— Ты понимаешь, за чем нужно проследить?

Марек ответил не сразу. Несколько секунд он смотрел на меня, потом на Степана, потом на остальных, и я видел, как за его глазами работает мысль, складывая два и два.

— Понимаю, господин, — сказал он наконец. — Я прослежу за ними.

Ни лишних вопросов, ни уточнений. Хороший человек Марек. Надёжный. Такие на дороге не валяются.

Я хотел спросить что-то ещё, но тут взгляд Степана скользнул куда-то за моё плечо и застыл. Лицо его изменилось так резко, будто кто-то переключил рубильник, и вместо усталости и боли на нём проступил голый, животный ужас.

— Нет, — выдохнул он. — Нет, нет, нет…

Я обернулся. В дальнем углу комнаты лекарь склонился над Кузьмичом, и в его руках мягко светился артефакт, заливая угол зеленоватым сиянием. Целительная магия, ничего особенного. Я сам приказал ему начать работу, пока разговаривал с Мареком.

Но Степан смотрел на этот свет так, словно увидел собственную смерть.

Он попытался приподняться на лавке, рванулся вперёд с такой силой, что я едва успел его поймать. Пальцы старика вцепились в мой рукав, и голос его сорвался на хрип:

— Господин Морн… что вы наделали? Это же… это артефакты мадам Розы, это же…

— Я приказал лечить вас, — сказал я ровно. — Потому что без лечения твои друзья бы погибли…

— Да лучше бы мы сдохли! — он почти кричал, и в его глазах блестело что-то похожее на слёзы. — Вы не понимаете, господин! Вы не понимаете, на что нас обрекли!

Я не успел ответить. Глаза Степана закатились, тело обмякло, и он повалился обратно на лавку. Слишком много крови потерял, слишком много сил потратил на разговор, слишком сильный шок от увиденного. Удивительно, что он вообще продержался так долго.

Я уложил его поудобнее и выпрямился. Лекарь уже шёл к нам через комнату, вытирая руки о заляпанный передник, и по его лицу было видно, что он давно ждал этого момента.

— Вот поэтому, господин Морн, — сказал он устало. — Вот поэтому я и не хотел начинать без разрешения мадам.

— Объясните.

Лекарь тяжело вздохнул и огляделся по сторонам. За окном догорал закат, и тени в комнате становились всё гуще, наползая на стены и лица раненых.

— Лечение стоит денег, господин, — сказал он наконец. — Больших денег. За всех четверых выйдет тысяч пять-семь золотом, это если без осложнений. У ходоков таких сумм нет и никогда не будет.

— Я уже сказал, что оплачу.

— Вы сказали, — он кивнул. — Но они-то об этом не знают. Они знают только одно: за ними теперь долг, который им не выплатить до конца жизни.

Я посмотрел на Степана, на его искажённое ужасом лицо, и кое-что начало складываться в голове.

— Ссуда?

— Именно, — лекарь криво усмехнулся. — Вижу, вы быстро схватываете. Ссуда, да. Единственный способ для ходока оплатить серьёзное лечение — это взять в долг у кого-то из сильных людей города. Триста золотых на лечение, пятьсот на протез, тысяча на что-то посерьезнее. Звучит как помощь в трудную минуту, правда?

— Но условия такие, что лучше бы её не было.

— Десять процентов в месяц, — лекарь поднял палец. — Кажется терпимо. Тридцать золотых с трёхсот, можно справиться. Только вот средний ходок зарабатывает двадцать пять в месяц, если ему везёт. А везёт не каждый месяц, господин. Иногда неделями сидишь без работы, потому что погода дрянь, или твари расплодились, или просто не нашёл ничего ценного. А процент капает каждый божий день, ему плевать на погоду и на тварей.

Я молча кивнул. Математика простая и безжалостная. Через год долг вырастет вдвое, через два утроится, и в какой-то момент человек понимает, что выбраться уже невозможно.

— И тогда начинается настоящее веселье, — продолжил лекарь, и в его голосе прорезалась горечь. — Работаешь на того, кто дал ссуду. Не на себя — на него. Ходишь туда, куда скажут, несёшь то, что прикажут, делаешь то, что велят. До самой смерти, потому что выплатить долг невозможно в принципе.

— А формально это не рабство.

— Формально это «добровольные долговые обязательства», — лекарь развёл руками. — Никто никого не заставлял. Человек сам пришёл, сам попросил, сам подписал бумаги. А что условия такие, что из них не выбраться — так это уже не проблема властей. По бумагам-то всё по закону.

Он помолчал, глядя на раненых, и когда заговорил снова, голос его стал тише.

— Но это ещё не самое страшное, господин. Самое страшное — это семьи. У Митяя жена и двое детей, у Кузьмича старуха-мать, которая без него не проживёт и месяца. Когда ходок влезает в долг, семья отвечает вместе с ним. Жена идёт работать прачкой за гроши, дети вместо школы бегают на побегушках, старики продают последнее, что у них есть. И всё это уходит на проценты, которые всё равно растут быстрее, чем они успевают платить.

Я посмотрел на Хрусталёва младшего, на его бледное, почти мёртвое