– Вот, что-то подобное будет. Датчики, присоски, провода. Из болючего опять же только соскобы с кожи и сдача крови. Это, конечно, придется потерпеть, – продолжил главврач.

– Костный мозг? – настороженно спросила Алиса. Она как-то видела – опять же в одном американском фильме –, как у одной девочки брали эту жидкость из спины и, судя по выражению лица, героине это не очень понравилось. И эта картинка теперь преследовала ее с самого детства.

– Если ты не захочешь, никто тебя заставлять не будет. Если нужно, я уточню перечень намеченных исследований и предоставлю вам, – обратился Святослав Сергеевич ко всей семье. – Что-то смутит – спросите, я объясню. Какой-нибудь пункт не устроит – просто вычеркнете. Поездка все равно будет не завтра.

– И не послезавтра, – сказала Алиса. – И не через неделю. Ближайший месяц я вообще не смогу никуда поехать.

Главврач удивленно уставился на Алису.

– Почему? – растерянно спросила Вера.

– У меня танцы. Конкурс.

В кабинете повисла тишина. После всех разговоров о судьбе человечества упоминание каких-то там танцев звучало странно и неуместно. И Алиса это понимала. Но промолчать просто не могла.

– Алис, ну какой танец? Ты же слышала… – наконец нарушила тишину Вера.

– Слышала. Но я Вале пообещала. Сначала отказалась. Потом согласилась. Теперь опять отказываться что ли? Что она обо мне подумает?

Взрослые продолжали таращиться на Алису и явно пытались переварить сказанные ею слова.

– Алис… – проморгавшись, произнес Святослав Сергеевич. – Я понимаю, насколько важны в твоем возрасте…

– Вы тоже молодцы, конечно, – перебила Алиса врача, чем снова ввела его в легкий ступор. Хотя Алиса ничего такого и не сделала. Просто воспользовалась тактикой, которую часто использовала ее мать – делай вид, что не слышишь собеседника и атакуй. – Не было, не было вас… Сколько эти рисунки уже у людей? Вторая неделя заканчивается? А вы только спохватились. И сразу срочно почему-то: «Бросайте все дела, летите». А до этого не срочно было, да?

– Ну… Ты же должна понимать… Все приходили в себя, – не очень уверенно произнес главврач.

– Понимаю. Теперь в себя прийти нужно уже мне. От всей этой информации. И дела здесь закончить. Туда же я тоже не на пару дней лечу. Правильно?

– Ну… – неопределенно замычал Святослав Сергеевич.

– Или вы думаете, если человеку шестнадцать, у него важных дел нету? Про эйджизм слышали что-нибудь?

– Нет, я…

– И сразу предупреждаю, начнете меня уговаривать, подгонять, ничего не выйдет. Я, знаете, не поклонник лозунга: «Пожертвуй собой ради всех». У меня своя жизнь. Я в предвыпускном классе, как папа, вон, сказал. Медаль намечается. А у нас учителя такие – их никаким спасением человечества не убедишь. Пропустил контрольную, не сдал лабораторную, когда надо, все – двояк. Прощай МГИМО. Буду лет так через пять сидеть без образования, делать кому-нибудь маникюр и радоваться, что у людей теперь рисунков на лицах нет? Перспектива – класс. Так что через месяц. Там как раз и конкурс пройдет, и каникулы начнутся. Вот, на целую неделю я буду ваша. И моя кровь, и мозговая активность и частички кожи. А до этого… Уж, извините.

В кабинете снова повисла тишина. Алиса напряглась, вжалась в кресло и сложила руки на груди. Приготовилась обороняться, выслушивать слова о том, что она ведет себя эгоистично, незрело, и настроилась упрямо настаивать на своем. До победного конца. Но нападения не произошло. Сначала хихикнул Денис.

– Нам, похоже, вообще здесь делать нечего, – с улыбкой сказал он Вере. – Дочка и без нас прекрасно за себя постоять может.

– Воспитали, – хмыкнула в ответ Вера.

Святослав Сергеевич, на удивление, тоже поддержал общее настроение, улыбнулся и опять откинулся на спинку.

– Как скажешь, Алис, – произнес он своим мягким голосом. – Все ты правильно говоришь. Все справедливо. Я позвоню и все им объясню. Поставлю перед фактом, получается. А сроки, которые тебе будут удобны, мы еще обсудим. Хорошо?

Алиса еще раз обвела всех настороженным взглядом, разрешила себе немного расслабиться и выйти из режима обороны, выпрямилась и согласно кивнула.

Из всех предметов Олеся больше всего ненавидела физкультуру. Учиться она вообще терпеть не могла. Но на любой алгебре или физике она хотя бы понимала свою роль. Сиди, пиши в тетрадке, слушай учителя, если вызовут к доске, стой и хмуро пялься себе под ноги, мыча то, что запомнила на уроке, и дожидайся своей законной тройки. А зачем она находилась здесь, в спортзале – она не понимала. И от этого сильно раздражалась.

Олеся сидела на лавке у стены и таращилась в смартфон. Ее одноклассники скакали по залу и пытались перекинуть мяч через натянутую сетку. Это они называли волейболом. Хотя Олесе, которая нет-нет да бросала на подростков в разношерстной спортивной одежде косой, хмурый взгляд, это все напоминало скорей брачные танцы королевских пингвинов. Двигались все неуклюже, то и дело спотыкались, глупо размахивали руками и мотали головами.

Особенно бесила Олесю Тонька Захарова. Эта толстая идиотка в обтягивающих весь ее жир леггинсах даже среди всех этих коряг выделялась неуклюжестью. Она громче всех орала, чаще всех прыгала и старалась всегда оказаться на мяче. Но постоянно то промахивалась, то спотыкалась, то просто получала мячом в свой прыщавый лоб. Олесе стыдно было вспомнить, что когда-то она позволяла этой бесформенной массе называть себя подругой.

Одна из команд разыграла мяч, и сама же запустила его в аут. Олеся прыснула и закатила глаза.

Смирнова-старшая вспомнила, как играла раньше она. Как, несмотря на свой средний рост, зарабатывала почти все очки своей команды или, как минимум, участвовала в большинстве результативных комбинаций. Она была одинаково хороша на любой позиции, какую бы ни занимала. Стоя под сеткой, она отлично блокировала – все хвалили ее прыжок – и скидывала мяч под удар. Занимая позицию сзади, здорово защищалась. Но больше всего ей, конечно, нравилось атаковать.

Она была генератором, который заряжал энергией всю остальную команду. Как бы ни делился класс, та часть, за которую играла Олеся, обязательно выигрывала. А сейчас ей приходилось сидеть в стороне и просто наблюдать. Она с радостью бы ушла, уселась в столовой, коридоре, каком-нибудь пустом кабинете или хотя бы библиотеке, но физручка – высокая, тощая тетка лет пятидесяти с вечно недовольным лицом, в верхней части которого виднелась черная окружность – была против. На время урока Олеся находилась под ее ответственностью. И отпускать никуда девушку она не собиралась. А вдруг с ней что-то случится? Отвечать потом ей?

Наверное, понять старуху