– Я тут подумал, – он отодвинул пиалу с супом, – не слишком ли мы давно на этом месте, не пора ли уже якорь поднимать? Мы же планировали пройти часть времени по морю, помнишь?
Шарима, жевавшая в этот момент дольку лимона, выловленную из чая, подняла на мужа глаза, слегка поперхнувшись горьковатой цедрой.
– «Эсмеральда» вполне подходит для прохождения рядом с берегом не в штормовую погоду, – продолжал Рон, не встретив возражений. – В ту ночь с рыбаками ты даже не проснулась, как тихо мы шли.
Шарима молчала. В другое время она, быть может, и была бы рада поддержать эту идею. Да и после встречи с «той женщиной» и всей этой истории ей даже хотелось поскорее покинуть странный берег. Но. Было весьма странное и весомое «но».
– Да, мы хотели, – кивнула Шарима. – Но я бы предпочла немного повременить…
– Да? – Рон дернул пушистыми рыжими бровями. – Почему?
– Мой вязальный клуб, помнишь?.. Дело в том… Я бы хотела закончить то изделие, над которым работаю под их руководством.
– А, разве ты еще не довязала?
– Нет. Плохо ведь оставлять дела на полпути, да? – Шарима знала, как Рон не любит неоконченных дел, лохматящихся концов и незавершенных проектов.
Рон кивнул и изъявил желание пойти погулять «в таком случае».
– Твоя очередь мыть посуду, – стремительно заметила Шарима и скрылась в каюте.
Там она тихонько достала из корзины свое вязание и без колебаний потянула за нить, частично распуская, а потом снова кинула в корзину.
***
«Сады Семирамиды», – зло подумала Шарима, шагая в парник. Мокрые завитушки томатов цеплялись за волосы и рукава. Взяв лопатку, она немного потыкала в темную почву, взрыхляя ее. Может, это все ей примерещилось, и действительно, стоит уже поднять якорь и уплыть? Она подняла голову. Крыша парника была все еще приоткрыта, и мутное небо текло над ним. А может, и впрямь права была бабушка, которая видела мир куда мистичнее, чем ее прагматичная внучка? Плевала через плечо и повязывала красную нить на запястье от сглаза… Кто же все-таки эта женщина, и какова ее власть над Роном? Был момент, когда Шариму кололо спрятанное под белыми одеждами острие ревности. И казалось ей, что за интересом к странной книге стоит еще более базальный интерес. Но она с силой выметала из себя эти мысли, как сегодня драила палубу после нежданного визита. Теперь же Шарима чувствовала, что окончательно запуталась между своими предположениями, загадочными недомолвками, виденным и додуманным, и даже снами… На мгновение ее рука замерла, на радость не в меру взрыхленным томатам и бархатцам.
Снами… Что-то было такое… Вертелось на границе памяти. Какой-то будто бы связанный с этим сон…
Шарима отложила лопатку и опустилась на палубу между ящиками с помидорами. Несмотря на приоткрытую крышу, в парнике было душно. Влажный теплый воздух прилипал к телу. Она вытерла лоб и вышла. От реки сразу повеяло свежестью. Только сейчас она поняла, что сама так толком и не поела.
Открыв дверцу их маленького холодильника, Шарима наткнулась на выпирающий с одной из полок кусок сыра, подаренный ей хозяином зеленной лавки. Задумчиво взвесила его в руке, и вспомнила, что даже Рон оценил этот сыр. В свете последних событий, это казалось незначительной деталью. Тонким широким лезвием ножа она отрезала себе кусочек беловатого домашнего сыра. Подняла нож и посмотрела на отражение в лезвии: только один ее темный глаз поместился в его остротреугольной поверхности. «Ты можешь действовать любыми способами» – вспомнился ей совет трех вязальщиц.
– Надо мной-то ты не властна! – произнесла Шарима.
Уже собираясь уходить, она на всякий случай прихватила с собой полураспущенный шарф и спицы, хотя сегодня встречи не анонсировали. Затянутое серой, словно невыбеленной льняной тканью, небо осушило уже свои слезы, и Шарима зонт не взяла.
По дороге в город она, сама не зная зачем, завернула в зеленную лавку. Решив, что, по крайней мере, могла бы поблагодарить за сыр, Шарима направилась к крытому лотку.
– Добрый день, пан Забагнемович!
Других посетителей в этот момент не было, и мужчина перекладывал овощи:
– Добрый, наверное, – кивнул он. – Погодка, конечно, последние дни…
Он потер затылок, слегка поморщившись, а потом снова приветливо улыбнулся Шариме.
– Хотела поблагодарить Вас за сыр. Даже мой муж, который очень привередлив в этом вопросе, высоко оценил.
– Рад слышать. Рад слышать. Кушайте на здоровье и Вы, и Ваш супруг.
– Вам нездоровится? – Шарима видела некоторую скованность в движениях зеленщика, всегда такого приветливого и радостного.
– Да, затылок давит слегка. Эти дни что-то неспокойно в природе. Скорей бы уже все пролилось, да разогнало тучи.
– Скорей бы… – задумчиво повторила за ним Шарима.
– Что Вам сегодня предложить? – пан Забагнемович обвел широкими ладонями товар.
– Я на обратном пути, – Шарима зацепилась взглядом за алые бока яблок и капельки воды на свежих листьях салата, – вначале нужно в город…
– Вяжете? – он кивнул на корзину.
– Да вот… учусь, – она с некоторым смущением помяла ладонью курчавую пряжу.
Пан Забагнемович снова покивал:
– Да, – сказал он, словно она его о чем-то спросила. И замолчал.
– Как Ваша супруга, дети?
– В порядке, слава Богу. Я передам Лене, что Вы интересовались.
– Да, обязательно передавайте привет пани Забагнемович.
– Вы ей понравились, – поляк усмехнулся, – Она говорит: хорошая, сразу видно, не из этих мест…
Шарима слегка вскинула брови:
– Ей здесь не нравится?
– Нет… Нам здесь хорошо. Просто, – он повел широкой ладонью над овощами, – люди другие, говорят по-другому, ведут себя по-другому. Некоторые быстро привыкают, а некоторые – всю жизнь. Но что я Вам говорю: вы с мужем наверняка, что ни месяц – новый город!
– Не обязательно так часто, – Шарима переложила корзину из руки в руку. – Но в целом, конечно…
Каждая река несла их от городка к городку. Люди менялись постепенно, от деревеньки к деревеньке, становясь все менее похожими на предыдущее «там», и все более на следующее «тут». Сложно было сказать, где по-настоящему пролегала грань.
Разбиваясь о ткань навеса и кривые булыжники мостовой, ударили первые капли. Хлипкие и мелкие, словно просо, поначалу, но потом все чаще и чаще затараторили они. Зеленщик и его товары были надежно укрыты, а вот темные, захваченные в пучок волосы Шаримы уже начали впитывать воду, слегка завиваясь непослушными прядками у лица. Пошарив в сумке, Шарима поняла, что переносного укрытия у нее не было. Пан Забагнемович наклонился за прилавок и извлек тяжелый черный зонт.
– Держите. Я все равно до вечера здесь. А Вам в город.
Шарима с удивлением и благодарностью приняла потертую рукоятку. На истертой прикосновениями поверхности было вдавление с символикой, знакомой ей по бабушкиным вещам.
– От отца достался, – пояснил пан Забагнемович на указанное Шаримой.
– Я-то думала, у вас гораздо сильнее не любили Союз, чем у нас, – она снова провела кончиком пальца по маленькому полумесяцу серпа, скрещенного с молотом.
– Вещь хорошая, и отцу принадлежала, – и добавил: – Кто-то скрещивает лишь молоты, а кто-то молот и серп. Но на качества зонта это не влияет. Так что скорее укрывайтесь, пока совсем не вымокли.
Дождь между тем усилился, и Шарима, не медля более, последовала этому совету. Зонт был не напрасно увесист, но и весьма широк, так что теперь не стоило беспокоиться ни за свою обувь – ее неширокие шаги не выходили из-под проекции черного купола, – ни за ее ношу.
Растерянно поскальзываясь на мокрых камнях мостовой, Шарима одной рукой плотнее прижимала к себе корзину, а другой, замерзшей, вцеплялась в потертую ручку зонта. Она не слишком понимала, куда идет и зачем. Пребывая в замешательстве, она пересекла площадь, прошла проулками мимо оживленного проспекта и свернула на маленькую улочку, начало которой венчало летние кафе с горшками цветов по периметру навеса, сейчас исполнявшего роль направленного полива. Вот здесь с ней и заговорила тогда эта дрянная женщина, и где-то здесь должен быть тот самый книжный магазин… Шарима шагнула на тротуар рядом со стеной невысоких ярких домиков, то тут, то там пестрящих разными вывесками. Сейчас казалось, все спрятались от ливня. Ничего из предлагаемых товаров не выставлено на улицу, а деревянные и стеклянные двери лавочек плотно сомкнуты. Неспешно двигаясь вперед, Шарима вглядывалась в сонные витрины и окропляемые дождем вывески. На улице не было ни одного прохожего. Даже из кафешки не доносилось привычных звуков легкой музыки и гомона голосов и посуды. Тяжелая серость неба, воплотившая себя дождем, словно усыпила окружающий мир, и Шарима почувствовала себя на мгновение в зачарованном королевстве спящей красавицы, обреченном на вечный магический сон под перестук тяжелых капель. Ударяясь о широкий купол зонта, они звучали пронзительно громко.
