– Вы мне объясните хоть что-то для начала! – Шарима стояла в проходе у парника, и в этот момент ей казалось, что только разросшиеся за полиэтиленом помидоры поддерживают ее.

– Ты можешь делать все, что сочтешь нужным, прибегать к любым методам, просить помощи у кого захочешь… – перечисляла Летисия.

– Но ведь я и прошу помощи! У вас. И кого вы имели в виду, когда говорили о «ее проделках»? Кто она? Я хочу встретиться с ней! – последнее Шарима произнесла особенно гневно. «Все ей сказать! Пусть только попадется мне, кем бы она ни была!»

– Значит, встретишься, – Кати, как и Марта, опустилась на фальшборт. – Такие желания, как правило, не остаются не отвеченными, – тяжелым голосом добавила она.

И снова все замолчали.

***

Эта встреча не принесла Шариме ни понимания происходящего, ни решения ее проблем. Но главное – Рон был жив. Днем он все-таки проснулся и даже поел немного супа прямо в постели. Вчерашний вечер он помнил смутно и на расспросы жены попросил его пока этим не беспокоить. Насколько Шарима знала своего мужа, такая реакция была не характерна для него, если только ему и впрямь было совсем плохо. Но температуры у него не было, и если не учитывать вялость и понурость, он казался совершенно здоровым. Потому особенно был странен для нее этот отказ от обсуждений. Или он тоже теперь не хочет ей ничего рассказывать, как ее вязальщицы?

Только один совет дали они ей: не покидать пока этих мест.

Стала бы она! Куда они поедут, когда Рон в таком состоянии…

На палубу тяжелыми каплями посыпался дождь. Ротанговое кресло тут же потемнело и запросилось внутрь. Поверхность реки заполнила ажурная рябь соединяющейся влаги земной и небесной. Шарима поволокла кресло внутрь, попутно ножками расталкивая зацветающие пеларгонии. Обычно перемещением кресла занимался Рон.

По кромке фальшборта текла вода, по столу и по палубе, и вытекала в удлиненные отверстия по сторонам. Шарима приоткрыла верх парника, давая и помидорам получить свою дозу небесного полива. Поправила сбитые горшки с пеларгониями и перенесла один на нос «Эсмеральды», ближе к парнику. Облаченная в крепкий прозрачный плащ и невысокие желтые резиновые сапоги, она села на один из пластмассовых стульев, которые так и стояли под дождем.

Капли падали на нее и стекали струями по плащу под ноги, Шарима смотрела сквозь эту завесу на окружающий ее мир, которому были чужды ее заботы. Листья катили вдоль жилок капли, земля впитывала влагу, корни ив брали ее из земли… Вода в реке продолжала свой ход к морю.

***

Важно ли, какую книгу ты выберешь, которая лежит под правой ладонью или под левой? Если и там и там буквы, скопления, струйки, завитки, червоточенки чернил, наполняющие древесное волокно, или вдавления палочки в свежую глину… Слова несут лишь тот смысл, который в него вложит читающий, постепенно в процессе попадания на страницы растеряв все то, что хотел в них вложить пишущий…

Нет. Так не может быть… Или может?

Пахнет сыростью. Это опять тот болотистый терпкий привкус в воздухе. Нет, это дождь идет за кормой. Кажется, заходила Шарима… Все так путано. Нет, это была не она. Он видел руку, забравшую книгу. Но кому она принадлежала? Кому же могла принадлежать женская рука на этой лодке, если не его жене?

Сон больше не приносит спокойствия. Хочется подняться, бодрствовать в полной мере. Дождь каждой каплей приковывает к постели, вбивая его, словно гвоздями, в ее поверхность.

Прикосновение. Жена ложится рядом. Так хочется сказать ей… Может быть, только движение вырвет его из этого замедленного бытия. Обрубить. Якорь. Уйти скорее в море.

***

Утро было все еще пасмурно, но дождь перестал. Он шел всю ночь, и Шарима время от времени просыпалась под дробь капель и прижималась к мужу, слушала его ровное дыхание, и все ее существо в страхе сжималось, захлестываемое волнами паники и страха. Долго спать она не могла, и проснулась, немного опередив рассвет. Небо уже посветлело, но через пелену серых облаков трудно было различить предрассветные краски. Умывшись и накинув теплый платок на плечи, Шарима поднялась на палубу, проведать помидоры в парнике.

Задумчиво она обогнула горшки с пеларгониями, вышла на нос «Эсмеральды» и, подняв глаза, замерла. В этот момент клубок страха и сомнений, копошившийся в животе и давящий тяжелым камнем в груди, залило другим сильным и ярким чувством. Горячая волна ярости прокатилась по всему ее телу.

На самом носу в плетеном кресле Рона (которое она ведь относила под крышу!) сидела женщина. Очень прямо, слегка откинувшись на спинку, расположив руки на подлокотниках. Невысокая, в зеленом длинном платье. Та самая женщина – теперь Шарима ее вспомнила – которая дважды подходила к ней на улице с какими-то идиотскими замечаниями! А на каждом запястье у нее сидела ворона. Те две паршивые птицы примостились теперь, обхватив когтистыми лапками узкие запястья в изящных тонких рукавах.

Как она посмела так заявиться на их корабль? Усесться в кресло ее мужа?!

– Вы что тут делаете? – безо всякого приветствия произнесла Шарима и грозно шагнула вперед, готовясь, если понадобится, спихнуть не только птицу, как это вчера сделала Кати, но и их хозяйку с насеста.

– Ты сама меня позвала, – спокойно, шевеля лишь губами, бархатистым голосом произнесла женщина.

– Я?..

– Конечно. Вчера ты ясно и четко произнесла, что хочешь меня видеть. И я пришла. – Она вскинула взгляд на парник и бархатисто добавила: – Прямо сады Семирамиды, только на воде.

Шариме отчего-то не понравилось это сравнение, и вместе с этим до нее, наконец, стала доходить причина ярости, и огонь всколыхнулся с новой силой в ее груди:

– А ты… – она шагнула резко вперед, – немедленно, слышишь, дрянная ты баба, отцепись от моего мужа!

Званная, но нежданная гостья упреждающе подняла ладонь. Ворона на этом запястье, лишь приоткрыла крылья для равновесия, но насеста не покинула.

– Спокойнее, – все тем же ровным голосом произнесла она. – Чего ты хочешь?

– Чтобы мой муж пришел в себя, чтобы… – Шарима вспоминала, куда поставила щетку для мытья палубы, уже представляя, как окрестит ею эту паршивку вместе с ее комками перьев вместо браслетов.

– Забавно, – та и не думала сходить с места. – Какое разное влияние я оказываю на тебя и на твоего мужа.

– Я тебе покажу влияние… – уже тише ответила Шарима, вспомнив, где стоит швабра.

Быстрым шагом она обошла парник и выскочила обратно, воинственно воздев к серому небу разлохмаченную щетину. Кресло было пусто. Взошедшее солнце желтым ореолом рассеивало свет через сито облаков.

Со злостью Шарима ударила шваброй об пол и, отшвырнув ее, закинула за борт ведро на веревке. Поймав блеклое отражение солнца, она плеснула широкой струей речной воды прямо на ротанговое кресло, где только что сидела воронья женщина, и принялась тереть шваброй яростно и сильно мокрое пятно стекшей с него воды, чтобы удалить даже намек на след пребывания «этой женщины» на ее корабле.

Внизу раздалось какое-то громыхание. Шарима тут же отпустила швабру и бросилась в каюту. Рон поднялся и умывался.

***

Сидя на носу лодки, Шарима кормила Рона супом-пюре из брокколи. День стоял прохладный, и Рон стараниями жены был завернут в теплый плед по самые уши. Он пытался убедить Шариму, что вовсе не болен, а лишь не высыпался и потому так много спал в последнее время. Ему не сиделось на месте, хотелось размяться после его гибернации.