Шарима смотрела на Кати оценивающе. С одной стороны, она была согласна с проблемой переводов, хотя никогда серьезно не задумывалась об этом в ключе прочтения Библии. Несмотря на то, что все в ее семье были крещеные, она сама посещала церковь нечасто и в целом не была особо религиозна. Библейские истории Шарима воспринимала как данность, так же как остальные сказки детства. Они просто были ее ментальным багажом, о влиянии или переосмыслении которого она особо не задумывалась. По крайней мере, до этого момента. Но с другой стороны, рассуждения Кати казались ей какими-то туманными и общими.
– Я не поняла, причем тут неясыть?.. – спросила она невпопад, прокручивая чашку на блюдечке, словно там плавало восковое гадание. Кати тоже наблюдала за ее рукой.
– Это просто пример… В одной из интерпретаций слово, обозначавшее что-то вроде неясыти или сипухи, стало обозначать демона ночи, потом так и закрепилось в некоторых переводах. В итоге часть иудеев до сих пор опасаются некоей демоницы Лилит, якобы наводящей порчу на беременных и соблазняющих оставленных без присмотра мужчин, так что даже в некоторых семьях им не разрешается спать одним в комнате до женитьбы. А перед обрезанием младенца его отец читает специальную молитву всю ночь… Ну что ты на меня так смотришь, словно… сова! – и она рассмеялась.
– Откуда ты все это знаешь?
Кати посмотрела на нее с легким сомнением, потом обвила рукой пространство:
– В такой семье, как моя, трудно быть неосведомленным. Они же Тору чуть ли не перед каждым действием читают! – усмехнулась она.
И тут наконец до Шаримы дошел смысл всех этих раздельных кухонь… Все стало на свои места, и она поразилась собственной невнимательности.
– Подожди, но ведь «Кати» это совершенно не еврейское имя… – только и смогла вымолвить она в оправдание медлительности своего ума.
Та на мгновение воздела взгляд к потолку и несколько помедлила, прежде чем снова заговорить.
– Разумеется. Я сама себя так назвала. Но поверь, когда тебя зовут… Рахэль, у тебя вряд ли будет другой выбор!
– Рахэль?
– Да, да! И не надо больше повторять это! – она выразительно посмотрела на Шариму. – Есть столько адекватных еврейских имен, но нет!.. В общем, сразу по поступлении в университет я взяла себе это имя. Потом на работе стало еще проще быть Кати, когда никто не искал тебя по журналу посещаемости. И вот теперь мне пришлось вернуться в родительский дом и слышать это имя от них… Впрочем, это не важно. Так мне удалось ответить на твой вопрос относительно современной не стоящей внимания литературы? Или я еще могу чем-то помочь? Это не призыв покинуть дом, сразу поясняю.
– А… – Шарима так была сбита с толку этими перевоплощениями, что не нашлась сразу что сказать. – Рон все-таки взрослый человек, я полагаю, он сможет отделить зерна от плевел, – не удержалась она от контекстной метафоры, – я очень надеюсь, что мне не стоит беспокоиться.
Кати неопределенно повела головой:
– Если ты спрашиваешь моего мнения, то я его высказала с самого начала. Любая плохая литература вредна. Но думаю, Марта или Летисия тебя уже предупредили, что я сноб, – и она сузила глаза в улыбке.
Шарима тоже не удержалась от смешка.
– Я слышала от Марты, вы переехали после шторма, – поняв, что Шарима больше не будет спрашивать, Кати сменила тему.
– Да, выше по реке. Приходи нас навестить. Теперь у нас даже еще более живописное окружение.
– Может быть, и загляну.
Уже собираясь уходить, Шарима поинтересовалась:
– А кто такая Лилит? Мне кажется, я не встречала этого персонажа в Библии. Но так зовут одну мою знакомую из Аблабари.
– Наверное, она армянка. Только они хорошо относятся к этому имени, – и, получив утвердительный кивок, Кати продолжила, собирая все на поднос со стола, – В Библии, может, и не встречается. Я, признаться, ее целиком не читала. Но в некоторых иудейских источниках, хотя не всеми признаваемых надежными, она упоминается как первая жена Адама. Это довольно любопытная тема с культурологической точки зрения, – они снова перешли в пространство двух кухонь. – Якобы Лилит и Адам были созданы Богом одновременно, как равные. Но поскольку Адам, как типичный мужчина, требовал подчинения, а Лилит настаивала на равенстве в силу происхождения, она ушла от него и самовольно покинула Эдем. За что, правда, была наказана. А Адаму сделали новую жену, но уже из ребра. Аллегория тут, я думаю, понятна. Эта история в свое время получила отклик у феминисток. Но лично мне кажется, что не стоит воспринимать ее буквально, как и остальные истории священных книг. Возможно, трактовки менялись по мере смещения одного социального слоя другим. Как, например, в русских сказках есть персонаж Баба Яга, которая при смене парадигм из стража между мирами превратилась в страшную ведьму, пожирающую детей. На Лилит, кстати, тоже свалили все проблемы, связанные с беременностью, бесплодием, высокой младенческой смертностью, характерной для времени написания этих текстов. Так что в этой истории можно попытаться увидеть завуалированную смену, например, матриархата на патриархат, с очернением первого в последующих трактовках. Наказание за непослушание, проклятие, превращение в злобного демона и, кстати, соблазнительницу одиноких мужчин через ночные фантазии. Забавно, да? Всегда есть на кого свалить. Если женщина недостаточно подчиняема и скромна, значит, вольного поведения – знакомая концепция? До сих пор очень распространенная в сильно религиозных сообществах.
Шарима слушала это с большим интересом, так и не донеся вазочку с фруктами до кухонного стола.
– Думаю, хватит с тебя на сегодня погружения в чужие религии, – Кати с улыбкой забрала у нее из рук вазочку и опустила на стол рядом с остальной посудой.
Уже покидая особняк родителей Кати, Шарима вспомнила собственные слова о том, что ей не стоит беспокоиться, однако несмотря на это заявление, чувствовала себя весьма беспокойно.
Глава 5. Подарок зеленщика
Рон взял холщовую сумку, сунул туда блокнот и книгу, запер каюту и, спрятав ключ в условленном месте, спустился по трапу на твердую землю. Мягкая трава приятно ласкала открытое пространство голеней между краем штанин и верхом ботинок. Он шел не спеша, но широкими в силу длины ног шагами, и довольно быстро достиг края лужайки, выйдя на дорогу к городу. Устав часами сидеть за экраном, Рон решил немного размяться, а заодно и перекусить где-нибудь в городе, раз уж Шарима не составит ему компанию за обедом на лодке. Несмотря на свою избирательную необщительность, Рон не очень любил есть в одиночестве. К кофе, впрочем, это не относилось.
Уже ступая по камням мостовой, молодой архитектор загляделся на витрину с миниатюрными корабликами и парусными лодками. Они стояли на деревянных подставках, некоторые на гребнистых створках ракушек, и на мгновение Рону показалось, что он находится в курортном приморском городке в Бретани. На нем смешные шорты и панама, а где-то рядом выбирает себе большую широкополую шляпу бабушка Матильда. Вздохнув, он перевел фокус взгляда на отражение в стекле витрины. Оттуда на него смотрел небритый взрослый мужчина в круглых очках, и совсем даже без панамки. Бабушка Матильда жила на земле великих мореплавателей, и любила рассказывать Рону истории о них. Уже много лет как ее не стало. Интересно, она порадовалась бы, узнав, что ее внук тоже в какой-то мере теперь мореплаватель? Ну, может, не особо море-, больше рекоплаватель… Или рекопроходец? Почему нет специального слова для тех, кто путешествует по пресным водам? Он решил уточнить этот вопрос у Шаримы впоследствии.
Рон нырнул в клубок улиц, разматывая его ногами, или же запутываясь в нем. Он снова рассматривал детали, резные перекладины на зданиях, завитушки карнизов, разнообразие окон – от витрин на первых этажах до маленьких круглых чердачных и мансардных, он мерил ногами улицы, пересекал со стороны на сторону переулки, и остановился лишь привлеченный не видом, а запахом, наткнувшись на невидимую преграду кофейного аромата. Тогда, опустив глаза, он обнаружил, что стоит прямо перед небольшим ограждением веранды из фрагментов паллет, заставленных цветочными кашпо. Сиреневатые шапки незнакомых ему цветов и сизо-зеленые толстолистные плети преграждали путь к источнику пойманного аромата. Рон обогнул их, ныряя в брешь в ограждении, и, зацепившись слегка ногой, чуть не свернул одну из цветочных паллет, входя в пустующее домино легких стульев и столов. Веранда примыкала к небольшой кофейне, из распахнутой двери которой тянуло кофе и свежей выпечкой. Внутри за стеклом панорамного окна виднелся широкий подоконник с подушками, стойка и несколько столов, из которых один был занят парой разговаривающих друг с другом мужчин. Рон предпочел веранду, и вскоре был замечен официантом. Здесь было тихо, не играла никакая музыка, и звуки улицы тоже не беспокоили. Пока Рон обедал, в кафе зашла всего пара новых посетителей. Женщина с маленькой лохматой собачкой на тонком поводке пробралась между столиками и расположилась вдали от Рона с чашкой кофе и журналом. Мужчина в потертой куртке и кепке какое-то время провел у стойки, болтая с бариста, потом ушел с бумажным пакетом в руках. Кафе показалось Рону весьма милым, и его удивила относительная пустынность места в обеденное время. К тому же еда вполне соответствовала его вкусу. Он прошел к стойке расплатиться. Все тот же официант, молодой парень в белом фартуке и цветастой рубашке, быстро выбил чек и, неровно оторвав его, протянул Рону. Поскольку парень говорил на английском, Рон позволил себе чуть более развернутую беседу, чем просто протянуть карту и сопроводить ее возвращение «данке шон». На данный момент изучения языка он гораздо лучше читал, чем говорил на нем, смущаясь возможных ошибок – того, что никогда не останавливало его супругу в стремлении к коммуникации.
