– У вас тихо сегодня. Мы вроде недалеко от центра, а людей немного…

Официант вернул Рону карту и неопределенно пожал плечами. Его явно не смущало количество людей в кафе.

– Я имел в виду, – на всякий случай пояснил Рон, убирая карту и чек, – посетителей немного…

– Все, кто нужно, пришли, – странно ответил парень. Видимо, английский у него был не очень хорош, решил Рон и, поблагодарив, вышел на улицу. Только покинув кафе, он вдруг осознал, что находится на той самой улице. Как же он сразу не обратил на это внимания? Но тогда, выходит, это было то же кафе, где они пили кофе с Шаримой. Рон был уверен, что тогда веранда ничем не была огорожена. Он снова обернулся на пестреющее цветочными паллетами пространство. Они их только поставили, получается? Встряхнув головой, Рон двинулся вниз по улице и вскоре уперся в знакомую тележку с книгами. Как и раньше, она перегораживала часть пешеходной стороны улочки. Дверь рядом была распахнута, и за ней виднелись многочисленные книжные полки и две стойки с книгами по бокам от входа, обрамлявшие его, словно колонны. Рон недоверчиво оглянулся по сторонам. Совершенно точно – это была та же улица! Не могло же в этом городе быть двух совершенно идентичных улиц, с тем же набором фасадов и тем же расположением цветочных горшков на окнах? Только одна – с книжным, а другая – без него.

Рон все еще стоял, упершись в тележку, когда женский голос окликнул его:

– Рада Вас снова видеть! Так быстро прочитали?

Оторвавшись от созерцания, Рон перевел взгляд на появившуюся в дверном проходе женщину. Сегодня продавщица была в темно-зеленой юбке-карандаш и такого же цвета расстегнутом жакете поверх блузки. Она положила одну руку на дверной косяк, слегка опираясь на него и развернув одну из туфелек в сторону Рона.

– Еще нет, но оказалось занимательнее, чем я ожидал от такого рода литературы, – Рона все еще отделяла от собеседницы тележка, но он не спешил ее обходить.

Из книжного развальчика перед ним торчал корешок детской энциклопедии звездного неба, а рядом поблескивала на солнце глянцевая обложка иллюстрированного издания «Ветра в ивах». В прошлый раз он не слишком пристально прошелся по этим книгам взглядом, но больше всем телом, и выцепил только ту, что особо навязчиво проявила себя. Теперь же его цепляла то одна обложка, то другая. Но среди них не было английских или французских изданий. Продавщица молча наблюдала за ним. Наконец взгляд Рона снова поднялся и встретился с ее глазами.

– У меня есть и другие книги этого писателя, если захотите, – заметила она, не сходя с места. – Может быть, заварить Вам кофе?

Рон колебался. Для него было совершенно естественным делом часами пропадать в книжных лавках, и нередко при них можно было обнаружить уютные кофеенки прямо среди стеллажей. Но сейчас он чувствовал, что эта тележка, разделявшая покупателя и продавца, была некой чертой, которую ему не стоило пересекать. Это был первый магазин, углубляясь в чрево которого он ощущал себя хуже, а не лучше. Его ладонь легла на один из книжных корешков, и пальцы неуверенно проходились по углу и уже смягченным многими прикосновениями срезу страниц.

– Я только что из кафе, – он кивнул в сторону улицы, – Кстати, – разговор о кафе напомнил ему неразрешенный парадокс, – на днях я гулял здесь с женой. Вы были закрыты? Я не видел тележки, и дверь тоже… – он посмотрел на распахнутую высокую дверь магазина, – была заперта.

– Возможно, – Оливия не отводила взгляда, только немного повела бровью. – У меня нет сменщицы. Я и держу этот магазин, я же и работаю в нем.

Это объяснение показалось Рону разумным, и он вышел из-за тележки. В позе Оливии что-то едва заметно изменилось, хотя она не сошла даже с места. И Рон постепенно был вовлечен в беседу о литературе. Хозяйка магазина безукоризненно знала свой товар, даже те книги, которые в относительно несвежем состоянии попадали к ней через третьи руки. Как учительница младших классов, помнившая каждый свой выпуск и узнававшая учеников через многое годы взросления, владелица книжной лавки могла рассказать про каждую книгу, от иллюстрированных детских историй до фундаментальных трудов немецких философов. И если Рона непросто было соблазнить кофейным ароматом или чашкой чая, в беседе о сравнении творчества Гомера и шумеро-аккадского эпоса о Гильгамеше он не мог отказать себе, и вновь перешагнул порог.

***

В воздухе пахло клевером. Шарима неспешно шла по дороге из города. Ей захотелось скинуть туфли и почувствовать аромат травы босыми ступнями, как если бы от этого прикосновения она могла сделать вдох всей поверхностью кожи. Небо плавно меняло цвет, как сбрасывающая кожу змея, трущаяся боками о камни. Обрывки розовеющих облаков стаскивало ветром к горизонту, раскрывая небо в его темнеющей синеве, и на этом фоне уже первым предвестником ночи загорелась Венера. В детстве Шарима считала, что это – первая звезда, и потому она столь яркая, лишь потом ей объяснили, что это всего-навсего планета, не имеющая собственного свечения. Но какая-то частичка внутри Шаримы не поверила этому разумному объяснению. И даже сейчас первой обрывочной мыслью проскользнуло: «Вот уже и звезды загораются…» Шариме вдруг вспомнилось, как преподаватель на кратком курсе истории древнего мира рассказывал им, молодым студенткам филологического факультета, о значении природных объектов и явлений в миропонимании разных культур. Это был недавно защитившийся аспирант, еще достаточно увлеченный своим предметом, чтобы быть сдержанным рамками стандартного непрофильного курса. Он говорил о символике солнца и луны, их представленности в пантеоне – от древней Месопотамии до откликов в библейских текстах. Рассказывал о восприятии времени года в мифическом сознании древнего человека и о том, как в каждом пантеоне есть очень важный бог, который погибает и спускается в загробный мир, а потом в той или иной ипостаси воскресает. Шарима снова посмотрела на «вечернюю звезду». Венера в мифологии Аккада и Шумера была символом одной из ключевых богинь, одновременно отвечавшей и за плодородие, и за войну, – Иштар. Шарима не понимала, как столь противоречащие друг другу явления могут быть в ведении одного божества. Но ведь и у Венеры было два имени – «вечерняя» и «утренняя звезда».

За спиной Шаримы раздался легкий скрип и дребезжание. Она обернулась, стоя босиком в траве выше щиколоток и держа в руке туфли за ремешки. По дороге рядом катил большую тележку невысокий крепенький и слегка полноватый мужчина лет пятидесяти. Он широко улыбнулся Шариме.

– Пан Забагнемович! – радостно ответила она на приветствие знакомого продавца. – Разве Вы не на машине?

– Сегодня нет, – он остановил тележку и вытер лоб тыльной стороной ладони, – сын поехал на склады, а у меня почти все раскупили, так что можно и прогуляться. Погода-то вон, загляденье! – и он окинул взглядом небо.

– Да… – согласилась Шарима, делая глубокий вдох.

Они немного прошли вместе, пока путь Шаримы лежал вдоль дороги.

– Как вам на новом месте стоится? – поинтересовался продавец после ее вопроса о семье. – Теперь дальше от города, так?

– Точно, – Шарима все еще шла босиком по траве, но и пан Забагнемович явно не слишком торопился, толкая неповоротливую тележку. – Нам нравится быть ближе к природе.

– Ближе к природе – это, конечно, хорошо, – протянул поляк. – Детям тоже хорошо на природе, – уже задумавшись о своем, продолжал он, – только вот иногда неудобно далеко от города жить… Ко врачу если, целое дело попасть. Или купить чего…

– Или продать, – Шарима кивнула на тележку.

– Ну и это тоже, – усмехнулся мужчина.

Теперь Шариме пришло время поворачивать к берегу. На прощание пан Забагнемович извлек из тележки большую капустную голову и протянул Шариме:

– На-ка, суп сваришь, – и, пожелав ей доброго вечера, покатил тележку дальше.