В этот момент Джон позвал меня в диспетчерскую. Я принял решение выйти на связь с морскими пехотинцами. Включив микрофон, я произнёс спокойным, ровным голосом:

«Подразделению морской пехоты, передающему сигнал бедствия… сообщите свои координаты широты и долготы, приём».

Спустя несколько секунд помех мы получили ответ:

«Неизвестная станция, мы нуждаемся в помощи и эвакуации. Пожалуйста, повторите передачу… приём».

Я повторил свой запрос четыре раза, прежде чем радист наконец ответил, сообщив координаты их местоположения:

«Вызывающая станция, предположительно наше местоположение — N 29°52', W 097°02'. Ваши передачи слабые и почти неразборчивые, два на пять. У нас закончились боеприпасы для группового оружия, люк машины задраен. Ситуация критическая, просим оказать помощь».

У меня, по сути, не было выбора. Я не мог оставить этих морских пехотинцев на верную смерть. Те существа не могли проникнуть в ЛБМ, но и пехотинцы не могли выбраться наружу.

Я отметил их позицию на карте. Мы с Джоном и Уильямом незамедлительно начали спешную подготовку. Выступили той же ночью — чтобы воспользоваться прикрытием темноты.

Я взял с собой:

• переносную коротковолновую КВ-радиостанцию;

• винтовку М16 с подствольным гранатомётом М203;

• пистолет Glock;

• прибор ночного видения.

Указав на карте наш маршрут, я услышал от Уильяма предложение взять один из счётчиков Гейгера. Я согласился.

Перед выходом я попросил Джона помочь мне срезать знаки отличия с плеч. Я не мог рисковать: нельзя, чтобы эти люди узнали, что я — или когда-то был — военнослужащий.

Кроме того, мы прихватили несколько наволочек — на случай, если придётся доставить раненых сюда.

Если я мог посадить самолёт ночью с прибором ночного видения, то уж точно сумею управлять Лэнд Ровером.

Единственная проблема заключалась в том, что нам приходилось держаться асфальтированных дорог — иначе мы рисковали застрять. Хотя этот автомобиль и предназначен для бездорожья, в отличие от ЛБМ, в которой застряли морские пехотинцы, он не рассчитан на то, чтобы, оказавшись в ловушке, противостоять сотням мёртвых рук и окровавленных обрубков.

Мы вышли за ворота в 00:30 и направились на северо-запад — к точке встречи.

Выходя с территории комплекса, я дотянулся до левого плеча и отстегнул липучку с американским флагом, который носил на форме с самого начала всего этого. Снова-таки, я не мог рисковать: нельзя, чтобы меня раскрыли и заставили вернуться на действующую службу ради бессмысленного дела. А то и хуже — отправили в тюрьму.

Я сам выбрал свою судьбу, когда решил покинуть подразделение и бороться за выживание. Полагаю, я остался последним из своих.

Победить нашего противника не было никакой возможности. Нам оставалось лишь переждать.

Согласно карте, нам предстояло преодолеть чуть более тридцати миль по опасной территории.

Судя по данным, которые мне сообщили, морские пехотинцы находились в восьми милях к западу от Ла-Грейнджа (Техас). Карта вновь подтверждала: это совсем маленький городок. Позиция отряда располагалась менее чем в миле к юго-западу от реки Колорадо.

Территория, где они застряли, формально находилась в глубине радиационной зоны. Это было самое близкое приближение к зоне радиоактивного заражения с тех пор, как мы спасли семью Гришэм. Меня не покидало тревожное чувство — я вспоминал передачи луизианского конгрессмена, прозвучавшие в марте.

Мы могли направиться прямо в пасть льва. Трансляции из Луизианы прекратились, и я часто задавался вопросом: что там произошло? Неужели разведчики, отправленные конгрессменом, лишь привлекли к своим позициям целое полчище облучённых мертвецов?

До самой межштатной автомагистрали I-10 нам не встретилось никаких препятствий. Разумеется, шоссе превратилось в зону боевых действий: между полосами движения в восточном и западном направлениях выросла высокая трава. Кто знает — возможно, за этой травяной стеной скрывалась целая армия. Всё это создавало ощущение сюрреализма и заставляло осознать, насколько быстро рушится мир без человеческого вмешательства.

Приближаясь к съезду, который вывел бы нас на шоссе 71 (северное направление), мы наткнулись на столкновение четырёх автомобилей. Объехать затор было невозможно: высокий бетонный забор запер обломки между двумя непреодолимыми преградами.

Нам предстояло вытащить одну из машин с пути при помощи Лэнд Ровера.

Пару недель назад мы выкрутили лампы из задних фонарей и стоп-сигналов. Даже если я буду жать на тормоза, с выключенными фарами мы не подадим никаких световых сигналов. Кроме того, мы удалили лампы из указателей поворота — на случай, если кто-то из нас случайно заденет рычаг переключения.

Конечно… человеческий фактор никто не отменял.

Джон и Уильям вышли из машины, чтобы прикрепить цепь к одному из разбитых автомобилей. В приборе ночного видения я видел, как Уильям подаёт мне сигнал — нужно сдать назад. Из-за зернистого зеленоватого изображения я не мог разглядеть, что творится в темноте за спинами Джона и Уильяма — там, на съезде с дороги.

Я перевёл коробку передач в режим заднего хода… и тут же свет от фонарей заднего вида и боковых зеркал вызвал «засвет» в моих очках. При всей нашей скрупулёзности мы упустили из виду лампочку, которая загорается при включении заднего хода. Она сияла, словно феникс.

Сдёрнув ПНВ с головы, я снова взглянул в зеркала. За моими друзьями что-то двигалось.

Я сдал назад, занял нужную позицию, быстро перевёл машину в нейтраль и включил стояночный тормоз. Крикнул Джону и Уильяму: бросить цепь и вернуться в автомобиль.

Я единственный, кто мог видеть в темноте, — значит, именно мне предстояло встретиться с тем, что пришло на свет нашего фонаря. Пока я возился с очками, пытаясь снова их надеть, я услышал, как Джон и Уильям бросили цепь. До меня донеслись их торопливые шаги — и ещё какой-то отдалённый звук.

Я вышел из машины и тихонько прикрыл дверь — так, чтобы она лишь едва защёлкнулась.

Надеясь разглядеть в приборе ночного видения знакомый отблеск живых глаз какого-нибудь зверя, я шагнул вперёд.

Из-за задней части одного из разбитых автомобилей показался труп — судя по всему, строителя или подрядчика. На его кожаном поясном ремне по-прежнему висел молоток; остальные инструменты, видимо, выпали.

Труп не слишком разложился. Мертвец не видел меня и не мог пробраться сквозь завалы — он просто стоял, пытаясь уловить, где я нахожусь.

У бывшего строителя были недлинные волосы и почти не было растительности на лице.

Существует распространённый миф, будто после смерти волосы и ногти продолжают расти. Это не так. После смерти ничто не растёт…

Если, конечно, не считать жажды голода мертвецов.

Я не был уверен, но, судя по поясной сумке, коротким волосам и явно свежевыбритому лицу, этот человек стал одним из первых погибших — около шести месяцев назад.

Если