Кабинет у Рыжова был там же — на втором этаже, окна — в сад с пальмами. На подоконнике — неизменная чашка с остывшим чаем и пепельница, которая видела больше нервов, чем некоторые оперативники. Пётр Тимофеевич поднял голову от бумаг, посмотрел на меня, и кивнул на стул.

— Садись, Константин… Борисёнок, — произнёс он неторопливо, словно пробовал фамилию на слух. — Не люблю, когда в моём кабинете люди стоят. Сразу кажется, что они или торопятся, или боятся.

Я сел. Кожзам на кресле был тёплый и чуть липкий — кондиционер в посольстве работал по настроению, как и всё на Кубе: сегодня чуть жив, завтра в коме.

— Как служба? — спросил он.

— Служим Петр Тимофеевич, — ответил я. — Где надо — лечим. Где надо — чиним.

Он усмехнулся.

— Вот мы и пришли к тому, ради чего тебя вызвал. — Рыжов откинулся на спинку, сложил пальцы домиком. — Ты ведь понимаешь, Костя… такие люди как ты не должны оставаться «гражданскими специалистами». Это расточительство.

Я уже видел этот заход. Он заходил мягко, как кот: сначала потереться, потом — когти.

— Я понимаю, — сказал я осторожно. — Но у меня свой профиль. Медтехника, стоматология, лаборатория…

— Профиль, — повторил он с той же усмешкой. — Профиль у тебя… универсальный. И, что важнее, голова у тебя работает. Такие головы должны быть в кадрах наших органов.

Он сказал «в органах» так, будто говорил «в хорошей библиотеке». Без угрозы, без нажима — по-человечески. Но я-то знал: у них «по-человечески» — это когда уже решили, просто дают тебе шанс согласиться красиво.

— Пётр Тимофеевич, — начал я, — я не…

Он поднял ладонь, останавливая.

— Не торопись. Я не давлю. — Пауза. — Я сейчас тебе просто объясняю реальность. Здесь не курорт. Здесь Карибы, ЦРУ, кубинцы со своими играми…

Я смотрел на него и думал, что в другой жизни мы бы, наверное, нормально общались. Он бы рассказывал байки про посольскую кухню, я бы молчал и кивал. Но мы жили в той жизни, где разговор всегда шёл к сути.

Рыжов выдержал паузу, словно дал мне время «созреть», и вдруг сменил тему так резко, что я чуть не улыбнулся: — профессионально.

— Кстати, — он кивнул в сторону окна. — Машина.

Я на секунду не понял.

— Какая машина? — спросил я, хотя уже почувствовал, куда это идёт.

— Твоя «„Dual-Ghia“», — произнёс он без запинки, как будто для нашей встречи репетировал это слово перед зеркалом. — Пятьдесят седьмой. Красная? Или уже перекрашена? Хром блестит так, что слепит даже через пыль.

Вот теперь у меня внутри поднялось раздражение — густое, медленное. «„Dual-Ghia“» была для меня не просто транспортом. В Гаване это была заявка на жизнь. Я купил её у старого кубинца не за «понты», а потому что она была почти идеальной оболочкой: снаружи — музей, внутри после ремботов — надёжная конструкция.

— Моя, — подтвердил я. — И что?

Рыжов улыбнулся — на этот раз чуть шире, по-человечески, но глаза остались внимательными.

— Ты понимаешь, что это не просто машина? Это инструмент. В наших условиях — особенно. — Он постучал пальцем по столу. — А у меня, Костя, постоянные выезды. Встречи. Люди. Вопросы. И я, представляешь, езжу то на посольской «Волге», то на чужих водителях. Резидент, а катаюсь как бухгалтер.

Я молчал. Рыжов выдержал паузу и добавил то, ради чего всё и затевалось:

— Машина должна работать на дело. А дело… — он мягко развёл руками, — это структура. Это я. Это посольство. Это страна.

Он произнёс это так, будто уже всё решил, и теперь просто озвучивает естественный порядок вещей: «если у тебя есть — значит, ты должен поделиться».

— Вы хотите её себе, — сказал я прямо.

Рыжов не обиделся. Даже не моргнул.

— Я хочу, чтобы ты понял, как правильно распределяются ресурсы, — ответил он. — «„Dual-Ghia“» — это не «купил и катаюсь». Это вещь, которая решает задачи. И решает их лучше, чем любая «Волга». У неё другое восприятие. Она открывает двери. Она внушает уважение. Даже тем, кто не любит нас.

Я внутренне усмехнулся: «внушает уважение» — так в посольстве называли банальное «проехать без вопросов».

— Пётр Тимофеевич, — сказал я ровно, — эта машина не ведомственная. Она моя личная. Под мои задачи. И, извините, я не собираюсь отдавать её как служебную мебель.

Впервые за весь разговор в голосе Рыжова появилась сталь.

— Ты сейчас говоришь «нет» не мне, — спокойно произнёс он. — Ты говоришь «нет» системе.

Вот он и включил давление. Не крик, не угрозу — «служебный авторитет». Так, чтобы ты сам почувствовал себя мальком.

Я посмотрел на его папки, на печати, на аккуратно сложенные бумаги. И понял: если уступлю машину, потом уступлю время, потом уступлю решение, потом — голову. Это всегда начинается с малого.

— Нет, — сказал я. — Машину я не отдам. По крайней мере пока генерал Измайлов считает её необходимой. И пока на мне лежат задачи, где она под них нужна.

Имя Измайлова подействовало, как холодная вода. Рыжов чуть прищурился. На долю секунды в его лице мелькнул расчёт: «у тебя крыша».

— Измайлов… — произнёс он медленно. — Понимаю.

Он откинулся на спинку стула, и тон снова стал мягче. Он понял, что лобовой нажим меня не берёт, и решил зайти «по-человечески».

— Ладно, — сказал он, как будто великодушно уступал. — Не будем делать из этого конфликт. Я же не зверь.

Я молчал, ожидая продолжения. И оно пришло.

— Понимаешь… — Рыжов потер переносицу, и в этом жесте вдруг появилось что-то настоящее. — Жена мне всю плешь проела. «Пётр, у всех есть нормальные машины. Пётр, ты тут главный, а ходишь как студент. Пётр, мне надо на рынок, мне надо к врачу, мне надо…» — он даже слегка передразнил интонацию, но без злобы.

Я не удержался и усмехнулся.

— Сочувствую, — сказал я.

— Не сочувствуй, — буркнул он, потом махнул рукой. — Я просто объясняю. «„Dual-Ghia“»… — он снова произнёс это слово с уважением. — Это мечта. И… — он посмотрел на меня так, будто пытался снова стать «добрым завхозом», — это реальный инструмент. Я не хочу её «отжать». Я хочу… договориться.

— Договориться — это как? — спросил я.

— Официально машина остаётся за тобой, — сказал Рыжов. — Но когда мне надо — ты даёшь ключи. Или водителя. Или сам подвозишь, куда скажу. Мы же товарищи. Мы же в одном лагере.

«В одном лагере» прозвучало