— Пётр Тимофеевич, — сказал я тихо, — если машина начнёт гулять… Я уже видел, как такие истории заканчиваются.

Рыжов посмотрел на меня долго. Потом медленно кивнул.

— Умный, — сказал он. — Очень.

— Поэтому и не отдаю, — ответил я.

Он усмехнулся, встал и подошёл к окну. Несколько секунд смотрел во двор, где дворник всё так же подметал листья, и наконец произнёс:

— Хорошо. Машину оставляем. Пока. — Он повернулся ко мне. — Но про кадры… мы ещё поговорим. Ты от этого не уйдёшь.

— Я и не ухожу, — сказал я. — Я просто выбираю, когда и как разговаривать.

Рыжов хмыкнул. В этом хмыканье было и раздражение, и уважение — смесь, которая у него, похоже, считалась комплиментом.

— Иди, Костя, — сказал он. — И… не держи зла. Я тоже человек. Просто у меня служба и жена. А это иногда хуже, чем ЦРУ.

Уже пришло понимание: это только первая попытка. А за первой всегда идёт вторая — более умная. И вдруг понял: разговор про кадры и разговор про машину — одно и то же. Рыжов хотел не «„Dual-Ghia“». Он хотел рычаг. Маленький, бытовой. Чтобы я привык уступать.

Я вышел в коридор, но не закрыв дверь развернулся и произнес:

— А я подумаю над вашим вторым предложением Петр Тимофеевич…

Ответить я ему не дал, просто аккуратно закрыл массивную дверь.

«Итог: попытка вербовки в кадры — продолжается. Попытка доступа к транспортному средству — отражена, — сухо сообщил „Друг“. — Рекомендую усилить контроль ключей и маршрутов. Возможны неформальные действия со стороны резидентуры.»

«Спасибо за совет, — мысленно ответил я. — Прямо успокоил.»

Во дворе посольства воздух ударил влажной стеной. Моя «„Dual-Ghia“» стояла у бордюра, как живая насмешка над всей посольской практичностью: хром под пылью всё равно ловил свет, линии кузова были слишком красивы для острова дефицита, а внутри после ремботов всё работало так, будто она только что сошла с конвейера, даже не в Штатах, а из другого мира.

Провёл ладонью по капоту, металл был тёплый. Сел за руль, вдохнул запах кожи и лёгкий оттенок масла — ремботы, как всегда, оставляли после себя этот «стерильный» технический аромат. Повернул ключ. Двигатель ожил мягко и уверенно. Я выехал за ворота и растворился в вечерней Гаване.

Глава 2

Вечера на Кубе бывают вязкие, как мёд. Воздух стоял прозрачный, под лампой кружили мотыльки, и где-то в стороне, за пальмами, слышалось море. На веранде горела керосиновая лампа, и её свет ложился золотом на белую скатерть.

Жанна Михайловна расставляла тарелки, Инна принесла салат и бутылку 12 летнего темного рома «Флор Де Канья» привезенного нами из командировки в Никарагуа и Гондурас.

Филипп Иванович сидел в плетёном кресле, закатав рукава, и с видом человека, которому наконец позволено просто ужинать, рассказывал жене про «климат, полезный для суставов».

Я подыгрывал — говорил, что, старый знакомый, приглашает нас на симпозиум по долголетию.

Обе женщины слушали, но уже думали о завтраке, о laundry и грядущих выходных.

Когда разговор плавно сошёл на бытовое, генерал жестом позвал меня выйти на край веранды. Мы отошли к перилам, где ветер пах солью и жасмином.

— Слышал отчёт? — тихо спросил он, закуривая. — Финк и Богл встретились. Всё прошло гладко.

— Видел. — Я кивнул. — Они начали разговор сами. Даже «Друг» удивился: «спонтанная синхронизация».

— Хорошо. Теперь их нужно мягко направить. Фонд готов принять обоих. И тут на сцену выходит Кора.

Он сказал это так буднично, что я сразу понял — речь пойдёт о её легенде.

— Или, теперь, Элен Бретан, — добавил он.

Я усмехнулся:

— Она справится. В Цюрихе до сих пор верят, что Мюллер овдовел.

— И слава богу, — сказал генерал. — Никто не должен знать, что она жива.

С веранды было видно, как Жанна наливает ром, смеётся вместе с Инной. Их голоса смешивались с шелестом листьев, и на мгновение весь мир казался обычным — без схем, миссий и теней.

— Как Элен сейчас? — спросил я.

— Молодеет, — ответил Филипп Иванович. — В прямом смысле. Костя, ты создал чудо. Процедуры с нанорегенерацией сработали лучше, чем мы рассчитывали. Минус двадцать лет. Вальтер шутит, что теперь женат на студентке.

Я улыбнулся.

— А дети?

— Вот здесь была сложность. — Генерал сделал паузу, втянул дым. — Старший, Филипп, узнал её сразу. Но Элен с Вальтером придумали простое объяснение: мама болела, проходила длительную терапию, и врачи настояли на новой жизни и даже новом имени — чтобы не тянуть за собой темный и тяжелый шлейф из прошлого.

— И поверили?

— Дети всегда верят тем, кто смотрит им в глаза.

Он замолчал, глядя в сторону моря.

— А фонд «Долголетие» официально курирует её клинику в Лозанне. Та самая, «Альпенхаус». По бумагам — частная исследовательская площадка для работы с нейропластичностью и кардиострессом. На деле — идеальный мост между нашими пациентами и проектом.

Я кивнул.

— То есть Кора — теперь наш третий узел?

— Именно. Она понимает, с кем имеет дело. Финк будет числиться консультантом по модели устойчивого риска, Богл — медицинским наблюдателем, она — координатором. Всё официально.

— И без единого упоминания о нас.

— Как всегда.

За спиной скрипнула дверь. Жанна Михайловна вышла, поставила бокалы с ромом на перила.

— Вы хотя бы ешьте, стратеги. Всё остынет.

— Сейчас, милая, — сказал генерал и, когда она ушла, добавил: — Знаешь, иногда я думаю, что женщины интуитивно чувствуют, когда мы снова запускаем что-то слишком большое.

Мы подняли бокалы. Ром был лёгким, с нотками горького кофе, изюма и корицы.

— За тех, кто умеет исчезать, — сказал я.

— И за тех, кто появляется вовремя, — ответил он.

«Друг» мягко заговорил в ухе, почти шёпотом:

«Подтверждение. Мюллер-Бретан завершила оформление лицензии. „Альпенхаус“ включён в структуру фонда. Финк и Богл пребывают там уже шесть дней. Температурный и эмоциональный фон благоприятный. Система готова к сближению.»

* * *

День стоял такой, какой бывает только на Кубе — густой, как сладкий сироп из груш, и тёплый, будто воздух подогрели специально под разговоры, от которых меняется история. Окна центра радиоперехвата были приоткрыты, но в комнату тянуло не ветер, а кажется, просто близость моря — солёную, влажную и упрямую.

Мы сидели за его новым столом — тем самым, который ремботы собрали по моему эскизу за одну ночь. Стол получился не просто мебелью, а чем-то вроде компактного командного пункта: толстая столешница из тёмного, почти чёрного дерева, внутри которой