— Если ты думаешь, что своей отчаянной отвагой искупаешь передо мной какую-то вину, то это не так. Потому что вины нет.

— Я… — начал было Алим, но не закончил.

Он хотел сказать ещё что-то, но я поднял руку в останавливающем жесте. Прислушался. Где-то у нашей пещеры послышался сухой человеческий кашель. Видимо, ничего не подозревающий незнакомец устроился на ночлег. Но в холоде, под вой ветра, заснуть он не сможет. Лишь погрузится в чуткую полудрёму.

Нужно было действовать быстрее, чем он заподозрит, что прямо у него под ногами прячется ещё кто-то.

— Ты ранен и у тебя жар, — проговорил я, глядя не на Алима, а наружу, вон из пещеры. — Потому я повторю: сдюжишь?

Алим ответил не сразу.

— Если… Если буду на подхвате, то должен.

— Хорошо. Только без глупостей. И на рожон не лезь.

Мы принялись медленно, очень аккуратно выбираться из нашей норы — сначала я, за мной — Алим. Двигаться было совершенно неудобно. То и дело мы рисковали наступить в можжевеловые кусты или, того хуже, оступиться и повалиться в шумный, суховатый кустарник.

Пришлось двигаться наполусогнувшись, сильно прижимаясь к неудобной форме скалы. Аккуратно и медленно преодолевать её выпуклые участки. Прятаться во впадинах. Готов поспорить, если бы не мерно шумящий ветер, незнакомец уже давно бы понял, что кто-то крадётся рядом.

Когда мы обогнули бугристый выступ «шеи» каменной птичьей головы, то наконец увидели его. Человек, укутавшись в шерстяное покрывало, прильнул к скале спиной. Он лежал прямиком под козырьком «клюва» и напоминал пыльный мешок, брошенный проходившим здесь когда-то путником. Вернее, напоминал бы, если б не автомат, который незнакомец обнял, нацелив дуло в подножие скалы.

Человек оказался душманом. Ну почему он здесь один?

Казалось, человек дремлет. Видимо, усталость заела его настолько, что он просто не в силах был сохранять бдительность. И не сохранил. Даже дал нам с Алимом возможность занять удачные позиции.

Я встал практически над ним. Совершенно спокойно направил дуло автомата на незнакомца. Алим сел правее него, тоже взяв мужчину на мушку.

А потом я просто свистнул.

Душман вздрогнул, чуть не выронил автомат, но всё же вцепился в цевьё дрожащими руками. Уставился на меня дурным взглядом.

— Оружие, — кивнул я на него автоматом. — Брось.

Алим что-то добавил на пушту. Душман, очевидно не успевший заметить снайпера, вздрогнул ещё раз. Выкатил на Канджиева безумные от страха и неожиданности глаза.

— Н-не… убивай… — умудрился выдавить он дрожащим голосом.

— О… ты смотри, — мрачно проговорил я. — По-нашему шпрехает. Оружие, говорю, на землю.

Взгляд душмана принялся перескакивать от меня к Алиму и обратно. А потом он, словно бы очнувшись от сильного шока, медленно поднял автомат коробкой вперёд.

«Ты посмотри, какой опытный, — подумал я с усмешкой, — знает, как оружие сдавать. Как держать его таким образом, чтобы все вокруг понимали — ты не успеешь перехватить автомат и выстрелить. Не успеешь, если даже захочешь».

Кажется, душман оказался пленником со стажем.

Раскутавшись из своего одеяла, дух очень медленно положил оружие перед собой. Потом, не ожидая никаких приказаний, столь же медленно вытащил нож из-за кушака и бросил рядом с автоматом. Послушно поднял руки.

— Не убивай… Не убивай, добрый шурави. Я потерялся… Я… Я ищу, где отдыхать!

Душман говорил с сильным акцентом и серьёзно коверкал слова. Очень неудачно путал ударения и выделял шипящие звуки. Но всё же говорил на русском языке. Это облегчало дело.

— Кто такой? — спросил я, даже и не думая опускать своего автомата.

— Я… Я Абубакар… — с трудом, испуганно просипел душман.

* * *

Утро, как часто бывало в горах, стояло серое и промозглое. Перед рассветом пошёл неприятный, зябкий дождь. Подхватываемый хоть и не слишком сильным, но порывистым ветром, он колол лица, норовил попасть за шиворот.

К восходу солнца всё стихло. Здесь, на дне ущелья, установилась неприятная зябкость. А ещё стоял плотный молочно-серый туман.

Муха стоял у командирской машины. Стоял и наблюдал за дорогой.

— Подходят, товарищ старший лейтенант? — обеспокоенно спросил Геворкадзе, сидевший на корточках у колеса.

— Должны вот-вот быть, — напряжённо проговорил Муха.

Мрачный Андро помрачнел ещё сильнее. Снял панаму. Пригладил вихрастые, тёмные и влажные после дождя волосы.

— И… и что вы им скажете? — спросил он негромко.

Весть о том, что спецгруппа должна добраться до их позиции утром, пришла поздно ночью. Муха знал, что вчера, примерно в полдень, два отделения ДШМГ погранотряда, а также специалисты то ли из КГБ, то ли из ГРУ, высадились в горах, примерно за двадцать — двадцать пять километров от их позиции. В безопасном месте. До позиции разведвзвода группа должна была дойти пешком.

Муха не знал подробностей о том, кого именно сопровождают десантники из ДШМГ. Не знал и оттого переживал ещё сильнее.

«Подготовить личный состав к подробному опросу — крутились у него в голове мысли о приказе начмана, — ничего не предпринимать».

— Ничего не предпринимать, — несознательно пробурчал Муха себе под нос.

— Чего? — не расслышал Андро Геворкадзе.

— Чего «чего»? — угрюмо переспросил Муха.

— Вы чего-то сказали, товарищ старший лейтенант? А то я не расслышал.

— Ничего. Ничего не сказал, — немного помолчав, ответил старлей.

Мухе показалось, что сержант снова задаст вопрос о том, что же предпримет Муха, если встанет вопрос о Селихове, но Геворкадзе, безошибочно уловив настроение своего командира, больше его не задал.

Муха почувствовал облегчение от этого.

Впрочем, облегчение быстро испарилось, сменившись неприятной, ползающей по всем внутренностям тревогой. А потом она и вовсе превратилась в беспокойство.

Всё потому, что из тумана, один за одним, стали выходить люди. Сначала проявлялись их нечёткие, тёмные очертания. И только потом, когда они приближались метров на тридцать, Муха мог разглядеть бойцов.

«Ни один секрет не просигналил, — мысленно и с недовольством отметил про себя Муха, — ни один».

Впрочем, он быстро одёрнул себя, прекрасно понимая, что пограничники, ровно так же, как и он сам, скованы почти непроглядным туманом.

В головном дозоре следовали пограничники, облачённые в маскхалаты. На груди некоторых, в разрезе халата, Муха видел тельняшки с синими полосами — символ, которым некоторые погранцы из десантно-штурмовых групп любили подчёркивать свою принадлежность именно к ВДВ.

Муха знал, что особо умудрённые бойцы умудрялись находить где-то открытые кителя, что носили десантники, и обряжаться в них. Естественно, и то, и другое происходило по личной инициативе бойцов — неуставщина, одним словом.

А ещё Муха знал, что разные начальники относились к подобным проделкам бойцов по-разному. Начальник Московского не одобрял, но посматривал сквозь пальцы.

На первый взгляд, вся группа, снабжённая маскировочными халатами, казалась