Геворгадзе не выдержал Мухиного взгляда. Опустил голову.

— Ну чего ты молчишь, товарищ сержант? Язык проглотил, что ли?

— В ходе…

— А, зараза! — грубо прервал его Муха. Не стесняясь, выматерился.

Муха отступил, обернулся, скрестил руки на груди и нервно затопал сапогом.

— Никогда в жизни я бы не стал докладывать начальству, что здесь, у нас, Селихов учудил, — сказал он наконец. — Никто бы об этом не узнал, если бы… — Муха осекся. Чертыхнулся себе под нос. Потом продолжил: — .. если бы не особисты, что к нам едут. А что будет, когда они подойдут, а Селихова нет на месте? Мне что-то нужно будет им сказать, понимаешь? Что-то нужно будет доложить.

Муха вздохнул. Покачал головой. И докончил:

— И вот тогда да. Тогда будет трибунал.

Муха обернулся. Но посмотрел не на Андро, а во тьму. Туда, где, сокрытый ею, лежал склон горы. Где вершины почти сливались с бугристым от туч небом. Муха не продолжил свою мысль. Вместо этого неведомо который раз выматерился.

— Если вы решите доложить о Селихове… — вдруг, сам не зная почему, начал Андро Геворгадзе, — то и обо мне доложите. Доложите, что я соучастник. Что я не исполнил ваш приказ и пропустил его…

Муха махнул рукой, не дал ему закончить.

— Свободен, Андро, иди отдыхай, — проговорил он, закуривая сигарету.

Геворгадзе видел, как в темноте дрожит ее уголек. Как он робко подсвечивает лицо командира. У Мухи подрагивали не только пальцы. Дрожали еще и губы.

— Я не мог его задержать, товарищ старший лейтенант, — виновато заговорил Геворгадзе. — Не мог, потому…

— Отставить. — Вместе с этим словом Муха выдохнул и дым. — Знаю я, почему ты не мог его задержать, Андро. Очень хорошо знаю. Свободен.

* * *

Вход в пещеру мы не могли найти долго. Долго ползали в темноте вокруг причудливой формы скалы, действительно напоминавшей голову какой-то птицы. «Вороний камень» — так ее называла Махваш.

Когда Алим уже совсем было отчаялся и захотел заночевать под ней, я принялся шуршать суховатыми кустами боярышника, которыми поросло все подножие камня. И тогда наткнулся на странное углубление.

Алим аккуратно зажег спичку, стараясь укрыть ее от горного ветра. Огонек удалось уберечь далеко не с первого раза.

И все же мы смогли осветить края совсем не широкой, больше напоминающей нору, пещеры. Когда мы принялись спускаться, «Вороний камень» будто бы наблюдал за нами единственным глазом — вымоиной, образовавшейся в скале за долгие, очень долгие годы.

Внутри было тесно и сыро. В нос почти сразу ударил землистый запах плесени или лишайника.

Если попытаться встать здесь в полный рост, своды пещеры смыкались над головой слишком быстро. Потолок висел на высоте, не превышающей и роста ребенка. Мы с Алимом с трудом разместились напротив друг друга, уперлись спинами в шершавые стены, уселись на сыроватой земле.

Алим достал и поджег самодельную коптилку, сделанную из гильзы патрона к пулемету КПВТ. Ее огонек нервно заплясал на фитиле, робко выгнал тьму из пещеры, выбросил на стены нечеткие тени.

— Это не пещера, это настоящая дыра, — поморщился Алим, оглядываясь. — Даже страшно подумать, что девочка провела здесь так много времени.

— Она посчитала, что лучше так, чем отдаться в руки главарю бандитов.

Мы помолчали. Разделили пачку галет и запили их тепловатой, нагретой теплом тела водой из фляжки.

Я заметил, что Алим засыпает. Что клюет носом, прилагает усилия, чтобы бороться с накатывающим на него сном.

— У тебя температура, — не спросил, а утвердил я, поглядывая на пляшущий огонек коптилки.

Алим будто бы встрепенулся от моих слов. Потом проморгался.

— Ты с чего это взял, Саша? — Он изобразил удивление. — Нет у меня никакой температуры.

— Испарина. — Пожал я плечами, не глядя на Канджиева. — Я вижу, как на щеках поблескивает.

Алим посильнее закутался в плащ-палатку, забурчал себе что-то под нос.

— Пустяки, — угрюмо проговорил он. — От раны отхожу. Бывает, под вечер начинается. Да и какая разница? Обратного хода нам с тобой все равно нет. Ты же сам понимаешь, что это у нас, считай, дезертирство. Вернемся — пойдем под трибунал. Так чего же мне тогда про какую-то температуру беспокоиться?

— Спасибо, что пошел со мной, — помолчав немного, проговорил я. А потом улыбнулся Алиму.

Алим хмыкнул.

— А ты думал, я тебе самому разрешу на это самоубийство идти? Ты меня тогда в плену у душманов не бросил. И я тебя не брошу.

— Я знаю, Алим, знаю.

— Саш?

— Ммм?

— Ты почему мне с собой идти разрешил? В прошлый раз в горы не взял. А сейчас не даже не отругал, когда я следом прицепился. Не вернул меня назад. Это почему же?

Теперь хмыкнул я.

— Это что ж, я тут буду мерзнуть, а ты под БТРом теплую тушенку уплетать?

— Какую тушенку? — обиделся Канджиев, и обида его показалась мне совершенно искренней. — Да если б я узнал, что ты с лагеря сбег, тут же, при первом же случае, следом пошел бы. Где угодно б тебя отыскал.

Он помрачнел, отвернулся. А потом все так же обиженно повторил:

— Ты мне тогда у душманов сгинуть не дал, и я теперь тебе не дам.

— Вот поэтому, Алим, — улыбнулся ему я, — вот поэтому я тебя и взял.

На самом же деле причина была не только в этом. Я понимал, что столкнусь с целой бандой душманов. Пусть будет их и не двадцать пять человек, как говорил Сахибзад, пусть теперь их осталось многим меньше, но я все же один. И нужно было предусмотреть любые исходы событий.

Когда мы доберемся до логова Мерзака, может случиться так, что кто-то из нас погибнет. Тогда у второго будет шанс вернуться, чтобы доложить Мухе точное расположение логова, точное количество людей, а главное — показания о том, что американец Уильям Стоун действительно содержится в лапах Сахибзада. На это и был расчет. И потому я дал себе зарок, что если все пойдет не по плану, я всеми силами постараюсь дать Алиму спастись, чтобы он принес Мухе эти вести.

Тем более что к тому моменту в лагере уже может стоять движущаяся к нам спецгруппа. А особисты и разведчики своего не упустят.

— Сань, — снова спросил Алим, когда мы некоторое время опять помолчали.

— Что?

— А этот, Саша Бычка… он был тебе друг?

— Товарищ. Хороший боец, — покивал я. — Так что можно сказать, и друг.

— Так ты идешь за этим американцем, чтобы за него отомстить?

— Не только.

— А почему еще?

Я засопел.

— Помнишь про операцию «Пересмешник»?

Алим нахмурился, задумчиво сложил в складки