Парень показал на руке синеющий след от крупных лошадиных зубов. Лежащая рядом со мной наглая скотина, видимо, чтобы мы сличили этот след и нашли преступника сразу, показал свои зубы. Посмотрев на них, мне захотелось оказаться от собственного коня ещё дальше.

— Ладно, пусть лежит, — вздохнул я, хотя с появлением огромного коня, хоть и в лежащем состоянии, в нашей небольшой палатке место явно сильно поубавилось, — чем хоть его кормят? Видимо теперь этим нужно будет заниматься мне.

— Он всех кусает, сеньор Иньиго, — покивал головой Людовик, опасливо косясь на животное, — дикого нрава конь.

Я показал Телекушу кулак, он мне снова зубы.

— И ещё видимо умнее некоторых людей, — вздохнул я, пряча руку, пока мне её не откусили.

Конь вздохнул и положил голову на пол. Мне пришлось вставать и аккуратно его обходя пойти узнавать, чем и как кормить наглую скотину. Конюхи были бесконечно счастливы узнав то, что сегодня кормлю Телекуша я сам, так что надавали мне и ту штуку с зерном, которую нужно надеть ему на морду и несколько щёток и даже ведро с водой, объяснив, когда его нужно поить и чистить, а когда чистить и кормить.

Бурча недовольно себе под нос, что я уже не маркиз, а конюх какой-то, я вернулся в палатку и принялся поить и кормить коня, который спокойно стал есть, не показывая своих устрашающих зубов. Видимо это означало, что между нами, установился хрупкий, но мир.

* * *

17 июля 1461 A . D ., Генуя, Генуэзская республика

Руки мои дрожали и это трудно было скрыть. Сидящие на своих скакунах французские рыцари улыбались мне, похлопывали по плечу и говорили, что мандраж для первого боя, это нормально. Для меня бой не был первым, но одно дело находится на палубе корабля, командуя стрелками, а совершенно другое, едва держась в седле и удерживая меч, ехать в рукопашную сшибку. Понятное дело я был без копья, в отличие от них, поскольку с ним нужно было уметь обращаться, но всё равно, было страшно, когда я видел, как напротив нас выстроилось миланское войско и вскоре мы туда все отправимся на верную смерть.

Я видел, как там занимали позиции лучники, арбалетчики, такие же конные рыцари, как и у нас, строилась пехота, занимая своё место обороны. Все было для людей привычно и знакомо.

Из шатра наконец появился герцог, одетый в полные латные доспехи, и оруженосцы подвели к нему коня, на которого он несмотря на доспехи весьма ловко сел, даже не используя деревянные ступеньки, которые ему поставили оруженосцы. Направив скакуна ко мне, он подъехал ближе. Его голос из полностью закрытого шлема было едва слышно.

— Ну что маркиз? Готовы стать настоящим рыцарем? — спросил он.

— Уже и не знаю, ваша светлость, — вздохнул я, поскольку на мне был простой барбют, надетый поверх кольчужного капюшона, так что я хоть и видел чуть лучше, чем он, но не сказать, чтобы сильно, — сидел бы сейчас дома, пил травяной настой и любовался бы красивыми девушками.

Рене д’Анжу рассмеялся.

— Если переживёте сегодняшний бой, то обязательно этим займитесь, маркиз, — посоветовал он мне и показав занять место позади себя, поехал к другим рыцарям, мне же ничего не оставалось, как прикрыть его спину.

В этом бою от меня вообще ничего не зависело, план, который французы обсудили с архиепископом Генуи и дожем, которого наконец-то посвятили в наш небольшой договорнячок, чему он был не сильно рад, поскольку больше рассчитывал, наоборот, помириться с Миланом, выступив против французов, но у него не оставалось выбора, поскольку его поставили перед фактом. Как мне сказал Паоло ди Фрегозо, Просперо Адорно всё что успел сделать, это предупредить миланцев о том, что сражение будет, и то, что они оказались в численном меньшинстве только благодаря одной небезызвестной особе маленького роста, с лицом словно из ночных кошмаров и горбом на спине, которая к тому же крайне негативно настроена по отношению к Франческо Сфорца. Я мог только представлять себе реакцию герцога, когда он об этом узнает, но сейчас мне определённо точно стоило сосредоточиться на другом, а точнее сразу трёх вещах: не свалиться с Телекуша, который позволил мне вчера себя оседлать и даже проехаться на нём, поспевать за герцогом, который направил тяжёлую конницу к месту, откуда будет удобно атаковать миланцев, и не выронить при этом всём меч. Всё это требовало от меня неимоверных усилий и как ещё при этом мне нужно было сражаться, я пока даже не представлял себе.

На мою радость первой на миланцев пошла пехота, прикрываясь щитами и выставив вперёд длинные пики, на них почти сразу обрушился дождь из стрел и болтов, французские лучники дали ответный залп и вскоре зазвучали горны, когда пехота встретилась друг с другом, пытаясь продавить строй врага, каждый в свою сторону.

Всё это время я трясся от волнения, ожидая сигнала конницы к атаке, и она последовала через двадцать минут, когда герцог увидел брешь в обороне врага. Вверх взмыли его флаги и баннеры, а кругом зазвучали кавалерийские горны с более тонкими голосами, чем пехотные.

Мы тронулись мелкой рысью к позиции, куда он показал нам рукой и встав там, я видел только его поднятую руку. Когда она опустилась, вся лавина из сотен всадников тронулась с места и сначала ехала не спеша, но начиная ускорятся тем сильнее, чем ближе был строй пехоты врага. Последние двадцать метров лошади перешли с рыси на галоп и тяжёлые рыцарские копья опустились на уровень лошадиных морд.

Пехота миланцев, конечно, увидела разбег французской конницы и попыталась перестроиться, но их с одной стороны связала боем генуэзская пехота, с другой мешали лучники, так что самый первый удар был страшен. Я своими глазами наконец увидел, почему рыцарская конница была царицей полей долгое время, до появления на поле боя огнестрельного оружия. Первые ряды щитов и людей были сметены по ходу движения рыцарей, и та же участь постигла второй и третий ряды. Часть рыцарей тут же бросила сломанные копья и врубилась в пехотный строй, обнажив мечи, часть же, которая не завязла, стала разворачиваться, чтобы сделать второй разбег.

Алые перья на плюмаже шлема герцога мне было отлично видно, так что я по-прежнему старался