Раньше на свете жили великаны, а теперешних людей тогда еще было небогато. Великан — это такой большой человек выше леса; голова у него такая здоровенная, как кадка, а ноги как стропила на гумне у богача. Между зубами он ковырял лопатой, которой навоз кидают. Если нужно было сделать клюку, так он вырвет с корнем березу, ножиком обстругает ветки, оставит один корень, вот и готова клюка. Говорят, что еще раньше, перед потопом, жили ещебольшие великаны. Один этакий здоровяк, идя лесом, вырвал сосну да, подпираясь ею как костылем, пришел домой, поставил ее у плетня да стал приглядываться, что это по ней ползает: жук не жук, червяк не червяк. «Ага, — говорит, — знаю! Это паук, потому что он с какой-то ниткой, это, наверное, паутина». Взял да повесил на сучок под стрехою. «Пусть, — говорит, — повисит, привыкнет, да и будет предсказывать погоду». А это был пасечник с веревочной лестницей, это он делал борть тогда, когда великан вырвал сосну. Рассказывают богомольцы, что там, где-то возле Киева, раскапывая курган, наши кости великана, так вот чудо: если бы насыпать в череп десять мерок пахотной земли, то еще бы он был неполный, а голень — выше человека и толстая-толстая. Говорят, что люди будут родиться все меньше и меньше, а перед концом света станут такие маленькие, что двенадцать человек в одной печи поместятся и будут все вместе хлеб молотить.

(Речицкое Полесье, Pietkiewicz, 1938, s. 79)

Старая закрытая борть.

Marandela, Старая борть (бортя) (фото), 04.08.2014. Wikimedia Commons. CC BY-SA 4.0

В начале света были такие люди громадные, что идет себе через лес, возьмет за верхушку огромной сосны, вырвет с корнем и подпирается как посохом. Один из этих великанов шел себе один раз, вдруг встречает нашего человека, едущего на коне; так, не зная, что это за творение, взял его с конем на руку, принес матери и спрашивает: «Мама, что это за червячок?» — «Это не червячок, но люди такие малые будут, когда мы поумираем». <…> Сгинуло уже поколение великанов, только один еще долго волочился по свету, но он уже был слепой, поэтому носил у себя на закорках нашего человека, чтобы тот ему дорогу показывал. Тем временем однажды зацепился за пригорок ногой и так рухнул, как сосна о землю, и сам разбился на куски, и человек также на клочки разлетелся.

(Волковысский у. Гродненской губ., Federowski, s. 201, № 783–784, 786)

Бог и черт создают каждый своего человека

Бог первого человека вылепил из глины да, поставив под плетень, чтобы просох, сам куда-то пошел. Тогда прибежал черт, да из той глины, что осталась, вылепил такого же самого другого человека, да и говорит сам себе: «Когда Бог оживит обоих, как же я узнаю, который из них его, а который мой. Нужно как-то своего отметить». Посмотрел кругом, нет ли какого-нибудь обломка ветки, а тут слышит, что Бог подходит, так плюнул в лоб своему созданию да и побежал. Бог пришел оживлять да видит, что стоят две вылепленные фигуры, одна на другую похожа как две капли воды. «Неужели, — говорит, — я две вылепил? Кажется, одну… а может, и две. Не припомню». Взял и оживил обоих, а когда они зашевелились, то из Божьей фигуры вышел хозяин-пахарь, а из чертовой — некое благородие в казенной шапке с кругленькою бляшкой аккурат на том месте, где черт плюнул. Тогда хозяину Бог сказал: «Иди да хозяйствуй!» А благородию, взяв за шиворот, дал коленом под зад, то есть выгнал, не дав никакого предназначения.

(Речицкое Полесье, Pietkiewicz, 1938, s. 78)

Бог превращает человека в медведя

Был себе пасечник, старый дед, человек очень тихий, не настырный, да всегда целое лето жил в шалаше в лесу возле пчелок, а было их порядком — может, с половину копы[6], а может, еще и больше. Бог ходил тогда еще по земле, да и к нему заходил, а пасечник был этому рад, потому что пчелки очень-очень хорошо велись под его благословением. И все было бы хорошо, если бы не черт, без которого нигде не обойдется. Когда пасечник заснул, то тот ему через сон внушил, чтобы пасечник принес себе из корчмы водки да, смешав с медом, напился, тогда будет очень счастливым. Пасечник ее сроду и в рот не брал, поэтому, проснувшись, трижды перекрестился, трижды плюнул да и забыл. Но на другую ночь тот же самый сон [снится], а потом снова, да еще, да так ему это надоело, что таки принес водки, налил патоки да, смешав, попробовал — хорошо! Потянул еще и еще — славно! Выпил-таки прилично, стало ему так весело, что такого сроду не чувствовал. И в этот раз аккурат подходит Бог, а уже хорошо смеркалось; пасечник быстрее встал за елку и, когда Бог с ним сровнялся, давай бормотать, а Бог, не останавливаясь, погрозил пальцем и сказал: «Не делай больше этого!» — и неведомо куда делся. Пасечник с перепугу онемел, а потом, как опомнился, то зарекся и насмешничать, и водку пить; но где же это видано, чтобы кто-то, попробовав чертовой воды, когда-нибудь с ней расстался? Ведь недаром говорится: «Зарекалась свинья нечистоты есть». Также и пасечник так сделал: помаленьку, понемножку до вечера так набрался, что хоть куда. Рассчитывая, что, может, скоро Бог подойдет, накрылся кожухом шерстью вверх да встал на четвереньки за елкой, и как только Бог приблизился, то он давай бормотать и рычать, а тогда Бог говорит: «С сегодняшнего дня ты уже совершенно медведь; бормочи себе и реви сколько хочешь, покуда свет кончится. Лазай по деревьям да разоряй чужих пчел, а лестницы тебе не нужно, потому что у тебя когти хорошие, только водки не достанешь, хоть до нее будет у тебя большое желание». Так и случилось: медведь бормочет, ревет, разоряет пчел и очень падок на водку.

(Речицкое Полесье, Pietkiewicz, 1938, s. 70–71)

Медведь и пчелиные ульи. Картина С. Ховита, к. XVIII — н. XIX в.

Yale Center for British Art, Paul Mellon Collection

Бог превращает человека в аиста

Однажды Бог собрал всех гадов и лягушек в кожаный мешок, отдал их человеку и велел утопить их в реке, строго-настрого запретив ему развязывать мешок. Человек пришел к реке и, подстрекаемый сильным любопытством, посмотрел, что именно принес топить.