Тереза вспоминала об этих прогулках во время отдыха «в глубокой тени леса… под пахнущими смолой соснами… вдыхая запах чабреца».

Они самозабвенно предавались занятиям любовью, где только это было возможно.

Тереза любила романтические одежды, тем самым способствуя представлению о себе как о женщине таинственной, загадочной. Этим она отчасти и держала Байрона.

Как раз тогда некая Гертруда обратила на себя внимание Байрона. Тереза устроила так, что соперница вынуждена была уехать. А Тереза принялась флиртовать с мужчинами, разжигая ревность Байрона.

Следует сказать, что Тереза была единственной женщиной, которая заставила Байрона ревновать. В это лето ее свежесть, жизнелюбие и обаяние очень сильно возбуждали сексуальные желания Байрона. Она была достаточна умна, чтобы демонстрировать свою власть над ним. Так, она поощряла одного рьяного поклонника, который не выходил из ее ложи в театре. Байрон в конце концов возмутился и потребовал объяснений. Он был в таком возбужденном состоянии, что не воспринимал музыку. Тереза довела Байрона до того, что он послал ей гневную записку: «У меня нет сил переносить каждый день новую пытку… прощай навсегда», добавив жалобные слова: «Середина ночи. Мое время для сна, до того как я узнал тебя».

Эта трагикомедия, разыгрываемая в итальянских мизансценах, в сосновых лесах и старинных дворцах, обладала очарованием моцартовских опер, с которыми у нее было много общего. Трудно было представить себе более подходящую героиню, чем Тереза, с ее густыми кольцами рыжих волос, спадающих на великолепно вылепленные плечи. У нее были темно-синие глаза и совершенные зубы. Байрон поддразнивал Терезу насчет ее коротких крестьянских ног, но этот недостаток скрывался длинными до пола платьями.

Романтический транс, в котором пребывали Тереза и Байрон, отделил их от всего остального мира, и это не могло длиться долго. Они оба забывали об осторожности, хотя Тереза записала: «В театре или в салоне… ничто не имело значения, пока они дышали одним и тем же воздухом». Свидетель всего происходившего писал, словно предчувствуя: «Любовь милорда становилась все более острой и все более заметной в маленьком городке. Время, выбираемое для его визитов… совпадало с отъездами графа по делам или с его сиестой, когда его жена нежилась, отдыхая». Граф Гвиччиоли получил анонимное письмо о своей жене, а посыльные мальчишки распевали вульгарную песенку о ставших знаменитыми любовниках.

Брат Терезы Пьетро, живший в Риме и не встречавшийся с Байроном, в тревоге писал сестре, что человек, которого она описывает «как ангела», пользуется самой дурной репутацией и вероятно был пиратом. Тереза вызывающе отвечала: «Почему я не могу любить такого друга?» – и продолжала с непоколебимой верой в законы, диктуемые сердцем: «Любя Байрона так, как я люблю его, я не думаю, что нарушаю священные законы Господа Бога». Тереза вопрошала, почему она должна бросить Байрона: «Неужели только потому, что скажет свет? Но этот свет… я знаю, чего он стоит; я познала его тщеславие, несправедливость и неспособность заполнить сердце и душу».

Был вечер, вспоминала Тереза, они возвращались домой через лес, пролегавший между Равенной и морем, любовались отражением заходящего солнца на тихой воде прудов под соснами. Она спросила Байрона, почему он написал стихотворение о Торквато Тассо и не писал о величайшем поэте Италии Данте.

«Твои пожелания закон для меня», – ответил Байрон и на следующий день начал сочинять знаменитое «Пророчество Данте».

Данте Алигьери. Художник С. Ботичелли

В своих письмах к Терезе Байрон продолжал писать о своей любви, приоткрывая сокровенные струны своего сердца. Так, 16 июня он писал: «Все зависит от тебя – моя жизнь, моя честь, моя любовь. Люби меня – мои чувства к тебе заслуживают ответа – я так много страдал от любви, что в последние три года старался избегать сильных страстей, – но тщетно, как ты теперь видишь. Любовь к тебе для меня – это переход через Рубикон, который окончательно решил мою судьбу».

Меланхолические нотки все больше начинают чувствоваться в письмах Байрона. Такая огромная любовь, как любовь Байрона к Терезе, оказывается неразрывно связанной с трагическим предощущением жизненной катастрофы. В сохранившемся отрывке одного письма есть такие слова: «Но я люблю тебя – и после того, как я был человеком, известным своей независимостью и остротой ума… к несчастью, я утратил свои крылья».

Байрон ощущал, как под натиском уходящих лет тают его физические силы. Он пишет Вэбстеру: «В тридцать лет я уже не вижу ничего впереди… Мои волосы наполовину поседели, а нога, которая подвертывается, делает это все чаще. Волосы еще не все выпали, продолжают выпадать. Зубы сохранились просто из вежливости».

В июле у Терезы началось обострение ее болезни, кашель и лихорадка усилились. Его письма к английским друзьям полны тревоги. Меррею он пишет: «Я вижу мою донну каждый день в определенные (и неопределенные) часы, но я очень озабочен состоянием ее здоровья, весьма неустойчивым. Если я потеряю ее, я потеряю существо, которое так рискует ради меня и которое я так люблю, – но я не должен думать, что это может случиться. Я не представляю себе, что я буду делать, если она умрет, я вышибу себе мозги, вот что я сделаю».

Байрон был убежден, что врачи Равенны не могут помочь Терезе, и он уговаривал графа Гвиччиоли позволить ему вызвать его собственного врача из Венеции, профессора Агленетти.

Александру Скотту Байрон писал: «Я снова послал в Венецию за доктором Агленетти – графиня Гвиччиоли серьезно больна, ее состояние грозит перерасти в чахотку – мне трудно выразить насколько это тревожит меня… Если вы можете убедить Агленетти приехать сюда, прошу вас сделать это – я написал графу Гвиччиоли и вложил в письмо длинное медицинское заключение о ее состоянии.

Хотя не может быть никаких сомнений на этот счет, все-таки вы можете сказать Агленетти, что я беру на себя расходы за трату его времени, беспокойство и все прочее. Для меня его приезд будет большим личным одолжением. Больше мне сказать нечего».

Профессор Агленетти откликнулся на просьбу Байрона и, получив разрешение губернатора Венеции, тут же выехал в Равенну. Он был знаменитым врачом и очень приятным человеком; не только врачом, но и поэтом, и ученым, человеком, который открыто заявлял, что не верит в медицину. Карманы его одежды всегда были оттопырены – набиты книгами, которые он в огромных количествах покупал в книжных магазинах Венеции. Рассказывали, что когда он должен был приехать к больному, в доме прятали все книги и снимали со стен гравюры, потому что доктор