Твои инструкции, моя Тереза, несколько путаные: наша первая встреча не должна происходить в театре или при „хозяйке постоялого двора“, о которой ты пишешь так много хорошего! Послушай, любовь моя, если она такая, как ты о ней пишешь, мне придется заниматься с ней любовью. Да или нет? Если я это сделаю, она будет иметь право шпионить за нами, а если нет, она будет шпионить из злости, ибо женщины такого сорта никогда не прощают, когда ими пренебрегают».

Наконец Байрон выехал из Венеции и утром 10 июня прибыл в Равенну. Его большой экипаж, в котором помещались коллекция оружия, кровать, запас книг, многочисленный фарфор, белье и многочисленные мелочи, застучал колесами по предместью Равенны Порта Сиси. Случилось так, что день оказался неподходящим – это был день церковного праздника Корпус Домини, и узкие улицы, затененные большими полотнами, которые придавали им облик крытых галерей, были закрыты для проезда, поскольку готовились к процессии на соборную площадь. Тротуары были усыпаны цветами, украшены зеркалами в золоченых рамах, картинами на библейские сюжеты и портретами предков, так что весь город выглядел огромной гостиной.

Экипаж Байрона оказался среди шумной, веселящейся толпы, его взгляд упал на очень красивую девушку, и он спросил ее, как проехать к постоялому двору. Она показала, а так как Равенна маленький город и все друг друга знают, девушка оказалась подругой Терезы и тут же побежала в Палаццо Гвиччиоли рассказать Терезе о приезжем незнакомце. «Никогда, – восклицала она, – я не встречала мужчину такой красоты!» Графиня Тереза сказала ей, что это может быть только лорд Байрон.

Байрон привез с собой в Равенну рекомендательные письма к графу Джузеппе Альборгетти, генеральному секретарю провинции, который весьма приветливо встретил его и пригласил в театр в свою ложу. При этом он спросил Байрона, если ли у него знакомые в Равенне.

Джузеппе Альборгетти. Гравюра XIX в.

«Да, – ответил Байрон, – я очень дружен с графом и графиней Гвиччиоли.

– Увы, – отозвался Альборгетти, – вы не сможете увидеть молодую даму, ибо, как говорят, она на пороге смерти».

Услышав эту страшную новость, свалившуюся на него столь неожиданно, Байрон совсем потерял голову и контроль над собой и сказал, что если леди умрет, он надеется, что не переживет ее.

Впечатление, которое произвели эти слова, можно с трудом представить. «Граф Альборгетти, – вспоминала впоследствии Тереза Гвиччиоли, – который до этой минуты был уверен, что лорда Байрона привлекли в Равенну литературные интересы – могила Данте, византийская мозаика, памятные места, связанные с Боккаччо, при этом заявлении широко раскрыл глаза». На счастье Байрона, продолжала Тереза, граф Гвиччиоли, который как всегда был в театре, увидел Байрона в ложе графа Альборгетти и зашел туда. Он успокоил Байрона, заверив его, что Терезе лучше. Более того, не подозревая о любовной связи Байрона со своей женой, пригласил Байрона в свое поместье погостить.

Байрону не оставалось ничего другого, как ожидать выздоровления Терезы. Он коротал свои дни в маленьком и совсем не комфортабельном постоялом дворе на Виа ди Порта Сиси, лучшего постоялого двора, какой могла предоставить ему Равенна.

К Терезе Байрон попал только на второй день после своего приезда. За ним любезно заехал граф Гвиччиоли, привез в свой дворец и сам проводил поэта в спальню Терезы. Она лежала бледная, с лихорадочным румянцем на щеках. Поговорить любовникам, конечно, не удалось – Тереза была окружена плотным кольцом родственников. «Он вернулся домой, – вспоминала впоследствии Тереза, – в страшно подавленном состоянии».

Начиная со следующего дня Байрон навещал Терезу не менее двух раз в день. Все эти свидания происходили в присутствии ее родственников. По ночам Байрон, обливаясь слезами, писал ей длинные письма, полные тревоги за их неясное будущее, жалости к самому себе, недовольства жизнью. Так он писал Терезе: «Я иностранец в Италии и еще более иностранец в Равенне. Я так боюсь скомпрометировать тебя».

Байрона донельзя смущало и поведение графа Гвиччиоли. Муж Терезы был подчеркнуто вежлив с ним, и Байрон не мог понять, что скрывается за его полуиронической вежливостью. «Я не могу понять, – писал Байрон Хоппнеру, – он часто навещает меня и вывозит на прогулки в своем экипаже, запряженном шестеркой лошадей. Похоже, что им полностью командует его жена. Как и мной». Заканчивалось письмо словами: «Мой приезд-отъезд – все на свете зависит от нее».

Разволновала Байрона и история с аббатом Перелли, который помогал любовникам пересылать друг другу письма. Дядя Терезы неожиданно уехал в деревню и взял с собой священника.

О тревоге, охватившей Байрона, свидетельствует его письмо Терезе от 14 июня:

«Возможно, моя любовь, я ошибаюсь, но эта неожиданная поездка в деревню твоего дяди и Перелли заставила меня бояться, что нас предали и что Перелли увезли в деревню, чтобы прервать нашу переписку. Страсть заставляет меня бояться всего и всех. Если я потеряю тебя, что станется со мной? Была ли эта поездка запланирована до моего приезда или нет? Если нет, то возникают сильные подозрения. В любом случае, как мы будем пересылать наши письма? Как я смогу переправить тебе это письмо без риска разоблачения, что грозит неприятностями тебе, а для меня будет роковым. Если ты потеряешь меня, ты мало что потеряешь – а я не переживу разлуки с тобой».

Наконец 6 июня под вечер Тереза, опираясь на руку Байрона, спустилась по парадной лестнице дворца Гвиччиоли, они сели в закрытый экипаж. Впервые с апреля месяца они могли поговорить по душам. Идиллия возродилась, Байрону даже стала нравиться Равенна, теперь когда уже не было необходимости притворяться, что его интересуют памятники старины.

Их любимым времяпровождением были прогулки верхом. Байрон полюбил леса вокруг Равенны, где можно было скакать как тебе угодно. Тереза тоже увлекалась верховой ездой и скакала сломя голову, наслаждаясь встречным ветром, не жалея свою шляпу с высокой тульей и небесно-голубого цвета