Люди устраиваются в жизни с такой серьёзностью и обстоятельностью, как будто собираются жить лет пятьсот.

Я хозяин своей жизни: хочу умру, хочу – нет.

Потом много говорили о «душной атмосфере застоя», сгубившей гениального драматурга. Любой, трагически рано ушедший из жизни в советское время, почему-то воспринимается как убитый этим самым временем. Или, как вариант, – безвременьем… Даже удивительно, что не появилось конспирологической версии о том, что Вампилов не просто погиб, а, к примеру, был убран госбезопасностью, убоявшейся разящей правды его ещё не написанных пьес; ходили же подобные версии о Шукшине, о Высоцком, да и вообще почти обо всех, кто ушёл непозволительно рано.

Но как быть с тем, что Вампилова убило священное море, наше чудо и гордость? Что его принял в жертву непознаваемый сибирский Солярис?

Что эта ранняя гибель, с которой нельзя примириться, объясняет, о чём говорит нам?

Бывает так, что судьба, преждевременно выхватывая человека из жизни – дико, до ужаса рано, – сберегает его от чего-то более страшного, чем смерть. Сохраняет его для вечности.

По крайней мере, в это можно верить, в это хочется верить. Иначе придётся признать, что эта смерть случайна, бессмысленна, а это было бы слишком страшно. Жажда смысла, нежелание мириться с ежедневной возможностью трагической случайности – в природе человека.

Кому не досталось долгой жизни, тому даются ранняя зрелость и мудрость. И ещё – особое зрение.

У Владимира Даля смерть толкуется как «возвращение жизненных сил… в общий источник». В метафизический, небесный Байкал духа – хранилище смыслов и сил, которое питает нас вечно. В это тоже хочется верить, держаться за это успокаивающее и примиряющее с трагичностью мира представление, как за ту самую соломинку, которой не досталось Вампилову.

«Когда эта лужа успокоится?» – занёс однажды он в записную книжку реплику о Байкале, придуманную для кого-то из своих героев. Уж не на эти ли слова Байкал обиделся?

Когда-когда… Никогда.

Жестокий режиссёр, ледяной Байкал не допустил хеппи-энда, но придал пронзительную и звенящую остроту всему, что успел написать Вампилов.

Читая о его гибели, всякий раз, как советский мальчишка, пересматривавший по двадцать раз «Чапаева», надеешься, что неумолимый рок уступит, даст слабину, что Вампилов спасётся, встанет на ноги…

Но нет. Вампилов, как и Чапаев, гибнет.

Смерть его неотменима. Но и жизнь – неотменима.

Вечное Забайкалье: после жизни

Андрей Битов однажды привёл сколь остроумные, столь же и горькие слова Валерия Попова о Сергее Довлатове: «Это только после смерти он так чудовищно зазнался».

С Вампиловым произошло нечто подобное, причём сразу же.

В морге, пишет Вячеслав Шугаев, он не сразу узнал друга – «таким матёрым, скульптурно-рельефным стало его тело». Ровно те же слова можно отнести к оставленному Вампиловым наследию. Его пьесы сразу после смерти автора словно заматерели, обрели рельефность классической скульптуры, где уже ни убавить ни прибавить.

– Там никаких волнений, тихо.

– Это что, вам знакомый покойник сказал?

«И буду жить в своём народе!» – так заканчивался рубцовский экспромт, посвящённый Вампилову. Рубцов ушёл ещё раньше – в январе 1971 года, и тоже на тридцатипятилетнем рубеже (виновной в его убийстве признали невесту поэта Людмилу Дербину).

Через два года после Вампилова уйдут Шукшин и Шпаликов, ещё через полгода – Олег Куваев… Как будто кто-то жестокий и беспощадный пристрелялся по поколению.

…Занавесить бы чёрным Байкал,

словно зеркало в доме покойника.

Эти строки Андрея Вознесенского посвящены памяти Шукшина. Кажется, ещё в большей степени они – о Вампилове.

Из стихов Владимира Солоухина памяти Высоцкого:

…Только явится парень

Неуёмной души —

И сгорит, как Гагарин,

И замрёт, как Шукшин,

Как Есенин, повиснет,

Как Вампилов, нырнёт,

Словно кто, поразмыслив,

Стреляет их влёт…

Уходили по-разному. Кто, по тому же Высоцкому, «от водки и от простуд», потому что «не досталось им даже по пуле», кто по другим причинам. Кто-то – не на тот свет, но в эмиграцию, которая тогда тоже казалась почти что загробным миром: Галич, Бродский, Солженицын…

Вампилов ушёл на взлёте. Предвкушая скорый большой успех.

Что такое успех и неуспех, по каким критериям следует оценивать успешность судьбы художника – внешним, материальным, посмертным?

Несмотря на трагизм ранней гибели и субъективную неудовлетворённость судьбой, вызванную тем, что он не дожил до своей настоящей славы (и до постановок «Утиной охоты» и «Чулимска»), жизнь Вампилова – сверхуспешна.

Упрямый сибиряк, амбициозный провинциал, он сумел выгнуть жизнь под себя, навязать себя миру. История Вампилова – история успеха. Если угодно, американская мечта по-советски: парень-безотцовщина из далёкой сибирской глуши становится модным драматургом. Больше чем модным – главным.

Его пьесы начали ставить, в том числе в столичных театрах, ещё при жизни: «Прощание в июне», «Старший сын», «Провинциальные анекдоты». Сразу после смерти они действительно «пошли пожаром» по стране, как предрекал сам Вампилов. Пожаром, светом, триумфальным постскриптумом, длящимся гораздо дольше, чем его собственная жизнь. Уже в середине 1970-х, при всех неоспоримых сложностях (а у кого из великих их не было – фильмы Тарковского и Германа «Андрей Рублёв» и «Проверка на дорогах» надолго легли на полку, Шукшин годами не мог добиться разрешения на съёмку кино о Степане Разине…), все пьесы Вампилова увидел широкий советский зритель. В Москве, Ленинграде и «далее везде» его ставили буквально наперебой. Один Театр имени Ермоловой (не зря же Елена Якушкина столько занималась «черемховским подкидышем») в 1972–1979 годах поставил «Старшего сына», «Прошлым летом в Чулимске», «Стечение обстоятельств» и «Утиную охоту».

Начался «вампиловский бум», настоящая мода на Вампилова. Премии, экранизации, переводы… Выходили книги Вампилова, писались статьи и монографии о нём. Ставились всё новые спектакли – в том числе по неоконченным пьесам, по рассказам. Геннадий Гладков написал оперу «Старший сын». Появились такие термины, как «театр Вампилова» и «поствампиловская драматургия».

Возникло, прямо скажем, что-то вроде культа Вампилова. Как тут не вспомнить горькое письмо Распутина Валентину Курбатову 2002 года о том, что на имени Вампилова паразитируют, «святые имена служат наклейкой для низкосортного товара», а «после всего натужного и чрезмерного наступает полное небрежение…». Или более ранние слова Олега Ефремова: «Жизнь автора „Утиной охоты“… становится поводом для всякого рода домыслов, кликушества и восторгов запоздалой любви… Мне кажется, возникает определённая