Сейчас в кафе поспокойнее. Заняты два столика, но работы немного. Аманда давно отправлена в подсобку. Я сказал ей, чтобы она навела там порядок, а сам позабочусь о посетителях.

Вижу газету на барной стойке, пододвигаю ее к себе и удивляюсь заголовку:

В ПЕРЕУЛКЕ НАЙДЕНА

ГОЛОВА ДЕВУШКИ

Посмотрим-ка, неплохо, но можно и получше. Заголовок, конечно, цепляет, но это заслуга не журналиста, а самой новости. Она слишком объективная. Произошло то-то и то-то. Точка. Чего-то не хватает. Огонька. Я бы написал нечто вроде:

УБИЙЦА-ОБЕЗГЛАВЛИВАТЕЛЬ

РАЗГУЛИВАЕТ НА СВОБОДЕ

СПОКОЙСТВИЕ, НЕ ТЕРЯЕМ ГОЛОВУ

Намного лучше. На этом остановимся.

Я приготовился прочитать новость, которая, несмотря на отсутствие огонька, вызывает тревогу.

– Что читаешь? – Аманда, которая наконец-то вернулась из подсобки, отвлекает меня от чтения как раз, когда я дошел до самого интересного.

Перевожу на нее взгляд от листка серой мятой бумаги:

– Мусор желтой прессы.

– Совсем не нравится?

Пожимаю плечами.

– Это не так важно, но, как ты сказала, нет, не нравится. Мне не нравится форма, в которой журналисты подают пикантную новость в виде безжизненного и бездушного факта.

Аманда смеется.

– Если в чем-то нет жизни, то нет и души.

– Ты ошибаешься. Живой текст – это история, которую кто-то рассказывает. Кто-то, кто пережил новостное событие, кто-то, кто может поведать о случившемся со всеми подробностями, не оставляя в стороне эмоции, и это самое важное хоть в тексте, хоть в реальной жизни. Произведение искусства перестает быть таковым, если ничего не выражает. Становится инертной материей. С другой стороны, душа текста – производная от сущности автора. Это чье-то молчаливое мнение, без лишних слов, которое заставляет читать между строк. Оно побуждает думать. Оно вызывает беспокойство, когда сталкиваешься с тем, что напоминает о статье, прочитанной утром.

Аманда задумалась над моими словами.

– Эта мысль о том, что произведение искусства – это инертная материя, если оно не выражает ничего…

– Что? Ты не согласна?

– Честно говоря, не знаю. Мне кажется, что это не совсем так. Искусство бывает очень разным.

– Вплоть до «Дерьма художника» Мандзони. Скажи-ка, что выражает кусок говна в консервной банке?

– Именно так его все и критиковали! Мандзони хотел воплотить в реальности максиму, согласно которой все, что делает художник, является искусством. Даже если его произведение, здесь нужно понимать иронию, дерьмо в прямом смысле слова.

Мне нравится, что она узнала цитату, но я не хочу, чтобы она это поняла, и поэтому отвечаю безапелляционно:

– В таком случае пусть выставляет его в «Фейсбуке», а не в музее.

– В шестидесятых «Фейсбука» не было.

– Он и сейчас ни к чему.

– Ты на все будешь возражать?

Бросаю на нее испепеляющий взгляд:

– Тебе просто не нравится, что я с тобой не согласен.

Аманда поднимает руки, словно на нее наставили дуло.

– Ладно, ладно. Простите, пожалуйста.

Тычу пальцем в газету:

– Ты отвлекла меня от чтения, а это карается ночью в одиночной камере.

– Тогда мне тоже стоит сказать тебе пару слов на тему жизни и души в журналистике.

Закрываю газету. Мне больше не хочется читать.

– Ну же, – говорю я, обороняясь.

– То, что ты называешь душой, другие называют манипуляцией. В журналистике за каждой фразой скрывается невидимая рука власти, и тебе это прекрасно известно. Все пляшут под дудку чьих-то интересов. Тебе расскажут столько всего, что в итоге поверишь в то, чего они хотят. Ты это явление описал поэтично, но суровая реальность никуда не делась.

– Это не всегда так. Я такой журналистикой никогда не занимался.

– И что же за стиль был у тебя?

Колеблюсь.

– Более правдивый, более глубокий. От которого захватывает дыхание.

– Да ты прямо как поэт из сонма классиков.

– Я просто влюблен в свою профессию. Ладно, не то чтобы очень, но…

– Если ты в нее так влюблен, то что делаешь здесь, наливая кофе незнакомцам?

Как так вышло?

Пожимаю плечами и отвожу взгляд.

– Думаю, то же, что и ты.

Я не обязан перед ней отчитываться. То, что произошло, случилось не по моей вине, но я не собираюсь изливать душу ни с того ни с сего. К тому же, я знаю ее меньше суток. Кем она себя мнит, чтобы ворошить чужое прошлое?

– У вас есть овсяное молоко? – спрашивает женщина средних лет, возникшая перед барной стойкой.

¿Tinís lichi di ivini?[10]

– Да. – Улыбочку, Фонс. Улыбочку. – Да, мэм. Куда его добавить?

– Никуда. Просто немного подогрейте и все.

Какая мерзость.

– Будет сделано.

Пока выполняю заказ, Аманда говорит:

– Слушай, ты меня заинтриговал своим стилем. Преподы в университете, кроме презентаций, ничего особо не объясняли. Я хочу чему-нибудь поучиться. Чему-нибудь полезному. То, что мы оба журналисты и оба оказались в Golden Soul Cafe, больше, чем совпадение, ты так не думаешь?

– Хотите сахара, мэм?

– Ой, ни в коем случае, – восклицает женщина, хмурясь, – а то у меня случится всплеск энергии, и я тебе тут все кафе отмою.

– Замечательно, тогда двойную порцию сахара.

Женщина улыбается и пододвигает к себе чашку с дымящимся овсяным молоком.

– Какой ты крутой, сынок.

И вправду. Я даже сам себе удивился.

Снова смотрю на Аманду, она ждет от меня ответа.

– Ах, да. Мой стиль, – отвечаю я. – Думаю, что у меня есть собственный стиль. Я бы сказал, что история, правда и сенсация – три опоры, на которых он держится в равной степени.

Аманда наклоняется ко мне.

– Любишь сенсации?

– Скорее искусство.

– Как Мандзони?

– Лучше, чем Мандзони.

– Будь скромнее.

– Еще до поступления в университет я занимался журналистскими расследованиями, понимаешь?

Аманда удивлена.

– Серьезно? Сколько тебе было?

– Четыре года.

– Четыре? Это невозможно!

– Возможно, если ты рожден для этого.

15

Уильям Паркер

2017-й, Лос-Анджелес

Модница с маникюром пригласила посетителей в гостиную. Уильям сел на белый диван «Честер», а Кокс остался стоять рядом, словно личный охранник. Эмма Кларк не могла скрыть нервозности. Она села на краешек стула и с потерянным взглядом ожидала начала допроса. Когда инспектор наконец собрался приступить к делу, муж Эммы, человек, скрывавший под безразмерным спортивным костюмом Lacoste натренированное тело, ввалился в гостиную.

– Что тут происходит, Эмма?

Она не произнесла ни слова, хотя, как подметил Уильям, прижала ладони к коленям. Она сидела со склоненной на бок головой, и свисавшие волосы частично скрывали ее лицо.

– Если вы не возражаете, – обратился к мужчине Уильям вместо его онемевшей жены, – мы зададим несколько вопросов. Мы быстро управимся.

– Мы уже отвечали на ваши вопросы. И они