Норберт печально опустил взгляд и мысленно вновь вернулся к своему плану. История, которой он придерживался, была сложной и требовала высочайшей сосредоточенности, чтобы не запутаться в ее хитросплетениях и сохранить над ней контроль. Хайнлайн знал, что ткань этой истории соткана из лжи, предательства и обмана, и все же теперь не имел права позволить себе ни малейшего отвлечения. Угрызения совести и без того безжалостно терзали его, но сейчас на первый план выступила необходимость мужественно и решительно принять свою участь и стоять до конца.

– Госпожа Пайзель выдвинула еще один довод, – сказал комиссар Шрёдер. – Относительно сообщений, которые она получала от своего мужа. По ее словам, они совершенно не соответствуют его характеру – как по тону, так и по той грубости и нецензурности, которой он себе не позволял. Госпожа Пайзель любезно предоставила нам свой телефон для анализа, и наши специалисты после сравнения с предыдущими переписками пришли к схожему выводу.

– И что же это значит?

– Последние сообщения перед его смертью могли быть написаны другим человеком. По крайней мере, этого нельзя исключать.

Хайнлайну пришлось признать, что в запале он зашел слишком далеко. То, что он обозвал бедную Розочку «жирной коровой», являлось непростительной ошибкой, которой уже нельзя было исправить. И все же эту оплошность следовало теперь хотя бы попытаться смягчить.

– Другим человеком? – переспросил он вслух, нахмурив лоб и выдержав еще одну паузу, во время которой его лицо медленно, в тщательно выверенном интервале, прояснилось, словно в нем соединились сомнение и внезапное озарение. – Ром, – пробормотал он. – Не знаю, объяснит ли это что-то, но…

– Ром?

– Кубинский ром, да, – кивнул Хайнлайн. – Господин Пайзель купил у меня бутылку. «Сантьяго де Куба», настоящее сокровище, выдержанное в дубовых бочках двадцать пять лет. Букет невероятный, господин комиссар… – Его взгляд устремился ввысь, затуманенный мечтательным восторгом. – Бархатистый и в то же время насыщенный. Чудесные ноты груши и кокоса. Легкий, но четко уловимый оттенок ванили с нюансами горького шоколада, сандалового дерева и… – Он на миг замолчал, моргнул. – Простите, не стоило мне так отвлекаться. В любом случае… – он слегка откашлялся, – у такого напитка солидная крепость, и, разумеется, пить его нужно с осторожностью. Я думал, что это подарок для супруги господина Пайзеля, но когда собирался упаковать бутылку, он сказал, что в этом нет необходимости.

– Вы думаете, он был пьян?

Хайнлайн выдержал взгляд ледяных голубых глаз.

– Я лишь делюсь с вами своими наблюдениями.

– Коллеги из Берлина прислали видеозапись с камер наблюдения, – сказал комиссар, его пальцы забегали по клавишам компьютера. – С главного вокзала.

Он повернул монитор в сторону Хайнлайна. На экране открылось окно, и Норберт с неподдельным интересом подался вперед, разглядывая мерцающие черно-белые кадры, на которых на перроне маячили смутные силуэты.

– Коллеги восстановили хронологию событий, – пояснил комиссар Шрёдер. – Дата и время совпадают.

Хайнлайн уставился на мерцающую строку с цифрами в верхней части экрана. В голове его промелькнула мысль, но он не дал ей оформиться до конца, а вместо этого машинально пригладил идеально ровный пробор – и вдруг увидел самого себя: худощавую, призрачную фигуру в белой рубашке и черных брюках, с портфелем под мышкой, пересекающую платформу наискосок и исчезающую в толпе справа.

– Пьяным, – опередил он комиссара, – он мне не кажется.

– Пока нет, – заметил тот. – Бутылка могла быть у него в портфеле.

– Вы так думаете?

Хайнлайн скептически склонил голову, а левая рука за спинкой стула торжествующе сжалась в кулак.

– Во всяком случае, это многое могло бы объяснить, – пробормотал комиссар Шрёдер и извлек из стопки папок возле клавиатуры одну из бумаг. – Персонал отеля ничего такого не отметил, – бормотал он, раскрыв папку и пробегая глазами плотно исписанный бланк. – В ресторане, правда, он заказал бутылку шампанского, а таксист описывает его как нетрезвого.

– Этот проклятый алкоголь, – горько выдохнул Хайнлайн, переплетая пальцы на коленях. – Одних он ввергает в разорение, других… – он сглотнул, – в смерть. Мне ни за что не стоило продавать господину Пайзелю тот ром, я…

– Если так, значит, решение было уже принято. Алкоголь помог ему избавиться от страха.

– Все равно я буду винить себя за это до конца своих дней…

Хайнлайн с видом глубокой печали посмотрел на комиссара. Он сражался одновременно на многих фронтах, и мысль о том, что ему теперь приходилось рассматривать в качестве противника и этого полноватого лысеющего человека с дружелюбным лицом, казалась ему ужасной. И все же Хайнлайн был далек от того, чтобы желать ему зла; вся его задача заключалась лишь в том, чтобы утаить от него правду. Правду, которая никому не принесла бы пользы. А теперь, когда план, казалось, начинал срабатывать, комиссар Шрёдер закроет это дело и займется другими, более серьезными преступлениями – настоящими преступниками, к которым Норберт Хайнлайн, несмотря на все угрызения совести, себя не причислял.

Комиссар заметил его невольный взгляд, остановившийся на часах, встал и еще раз поблагодарил за столь быстрое прибытие, на что Хайнлайн ответил заверением, что всегда будет готов прийти на помощь. Поднявшись вслед за ним, он случайно увидел в окно длинноволосого коллегу Шрёдера, который расположился на скамейке в тени каштана и, видимо, занялся своей крайне важной работой, закурив очередную сигарету.

Рукопожатие этого маленького полицейского, которого Хайнлайн превосходил на целую голову, оказалось удивительно крепким.

– Всего доброго, господин Хайнлайн!

Спустя почти сорок пять минут этот разговор был завершен. Более сорока пяти минут, в течение которых Норберт не произнес ни одного слова правды.

– И вам всего наилучшего, господин Шрёдер, – ответил он. Эти слова были сказаны им искренне, от всей души.

Глава 60

Вернувшись из управления, Хайнлайн первым делом проверил планшет. Новых сообщений не поступало, но последнее еще не исчезло. Хайнлайн вгляделся в цифры и вспомнил ту мерцающую строку на кадрах с камеры наблюдения – и слова того маленького полицейского, которые зацепили в нем что-то живое.

Дата и время.

Когда он наконец дал этой мысли развиться до конца, ему показалось, что он отчетливо слышит щелчок, с которым что-то в его голове стало на свое место.

– Это чрезвычайно важно, – повторил он с особой настойчивостью. – Ты действительно уверен…

Он не окончил вопроса. Конечно, Марвин был уверен – ведь речь шла о цифрах. Те две числовые последовательности, которые он тогда перечислил своим неизменным монотонным голосом, несомненно, были правильными. Хайнлайн не мог тогда и догадаться, что сообщения на планшете Морлока автоматически исчезали через короткое время, и не запомнил содержание первых двух. Марвин лишь мельком взглянул на них, но тут же сохранил в памяти