Хайнлайн открыл настенный шкафчик возле полки со специями, достал старую кулинарную книгу и начал перелистывать пожелтевшие страницы, не задерживая взгляд ни на изящных буквах своего деда, ни на строгом почерке отца, ни на эскизах и пометках, оставленных в давние времена. Последние страницы оставались пустыми, и, поскольку Норберт Хайнлайн вряд ли когда-либо пополнит их новым рецептом, он мог использовать их для более важных записей. Он велел Марвину еще раз продиктовать цифровые последовательности и аккуратно записал их: 23 070 515, а ниже – 27 070 130.

– Дата и время, – пробормотал он.

Марвин проверил правильность записанных цифр – возможные взаимосвязи его не интересовали, – затем прихватил с полки губку и бутылку с чистящим средством и направился к мойке.

– Двадцать третье июля, – продолжал рассуждать Хайнлайн, постукивая пальцем по верхнему ряду цифр. – Пятнадцать минут шестого утра. Это было почти полтора месяца назад.

– Сорок три дня назад, – уточнил Марвин, который уже начал натирать и без того сверкающую нержавеющую сталь под сушилкой для посуды, – двадцать один час и сорок пять минут.

Хайнлайн задумчиво потер подбородок, в то время как Марвин объяснял, что в тот день в «Лавке деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» продавался паштет из говяжьей вырезки в портвейновом соусе с тушеным луком-пореем. Паштет этот, вспомнил Хайнлайн, он подавал своему отцу и Марвину на ужин. Старик тогда отвратительно оскорбил мальчишку, а позже и самого сына – за то, что тот отказался содействовать ему в самоубийстве. Ну что ж, Марвин исполнил его просьбу позднее, но сейчас это уже казалось несущественным. Важно было то, что в тот вечер Хайнлайн был необычайно раздражительным, смертельно уставшим и почти не спал предыдущей ночью – мучимый кошмарами, он видел в подъезде фигуру Никласа Роттмана, который выходил из подвала с алюминиевым ящиком в руках.

С первыми лучами рассвета, около пяти утра…

Это можно было определить с точностью до минуты, потому что Хайнлайн слышал бой башенных часов на рыночной площади. Один удар, ровно в пятнадцать минут после пяти. Пять часов пятнадцать минут.

Над второй числовой строкой – 27 070 130 – Хайнлайн долго размышлять не стал. Речь шла о той самой ночи, когда он с объявляющейся простудой лежал в постели после того, как помогал Бритте Лакберг разгружать ее товар под проливным дождем. Что именно происходило в полвторого ночи в подъезде, он не знал, но утром заметил следы – отпечатки сапог того, кто заменил пропавшие ящики двумя новыми.

Норберт прочел последнее сообщение с планшета и тоже записал числовую комбинацию. Потом, на некоторое время задумчиво уставившись в пространство, достал радионяню из-за банок с приправами и поинтересовался у Марвина, сможет ли тот после закрытия магазина задержаться для срочной дополнительной смены.

– Я не знаю точно, с чем нам придется иметь дело, – сказал он, когда Марвин, как и ожидалось, согласился. – Но боюсь, это будет бурная ночь.

Четвертое блюдо и счет с наилучшими пожеланиями от заведения

Глава 61

На кухне Марвин находился в наибольшей безопасности, и потому около полуночи Хайнлайн велел парню занять там свой пост. Убедившись в последний раз, что радионяня исправно работает, он строго-настрого наказал Марвину подать сигнал при малейшем шуме, а главное – ни в коем случае не покидать своего укрытия (ни при каких обстоятельствах, Марвин!), и только после этого поднялся наверх, в свою квартиру. Там из-за чуть приоткрытой створки окна в своей комнате он приготовился нести дозор, чтобы, подобно второму часовому на бастионе, следить за каждым движением на пустынной улице перед домом.

Время тянулось, секунды складывались в минуты, а Хайнлайн неподвижно стоял в темноте и сквозь щелку в занавеске внимательно всматривался в улицу. Поле его зрения было ограничено, но он знал: если кто-нибудь рискнет войти в дом, этот человек не ускользнет от его взгляда.

Что бы ни произошло, согласно последним цифрам в недавнем сообщении, все должно было свершиться ровно в четыре часа утра. До этого момента оставались еще часы, но Хайнлайн не ощущал ни малейших признаков усталости. Ни страх, ни паника не тревожили его – напротив, в груди нарастало едва уловимое, но непрестанное покалывание, похожее на электрический разряд, который держал его в состоянии острейшего напряжения и бодрствования, не давший ему сомкнуть глаз.

О себе самом он тревожился меньше, куда больше – о Марвине. Пока мальчик строго выполнял инструкции, непосредственная опасность ему не угрожала. Но Хайнлайн напомнил ему о пистолете Адама Морлока, спрятанном в ящике под кассовым аппаратом, который в крайнем случае мог стать последним средством обороны. Хайнлайн знал: в мире, где каждый может стать мишенью, не грех дать слабому хотя бы призрачную надежду на защиту – пусть и в виде оружия, которое в иных обстоятельствах казалось чуждым его мирному ремеслу.

Ночь была прохладной и влажной; в парке напротив с деревьев начали осыпаться первые листья, кружась и тихо ложась на землю. Хайнлайн вслушивался в шумное веселье у забегаловки, в крики пьяных, что один за другим исчезали в темноте, и наблюдал за тем, как его дыхание затуманивало оконное стекло. С ностальгией он думал о том теплом, пряно-дымном аромате наступающей осени – запахе сырого торфа и прелого дерева, который раньше так любил.

Площадь постепенно погружалась в тишину. Неоновая вывеска над закусочной погасла, ставни с лязгом опустились, и Хайнлайн увидел, как продавец с опущенными плечами растворился во тьме. Чего он не видел – и не мог увидеть с того места, где стоял, – так это фигуры у окна на этаже ниже по диагонали. С разными неожиданностями он был готов столкнуться, но мысль о том, что, кроме него, есть еще один наблюдатель, даже не пришла ему в голову. Однако это было лишь началом.

Часовая стрелка на старой башне над забегаловкой показывала лишь половину четвертого, когда Хайнлайну послышался подозрительный шум. Он высунул голову из окна, посмотрел направо и сначала заметил лишь бледное свечение на открытой площадке, а затем – в двадцати метрах оттуда, у тротуара в сторону Оперного театра, – припаркованный лимузин, который до этого оставался вне его поля зрения. Цвет громоздкого «Мерседеса» S-класса казался неясным в сернистом свете фонаря, но Хайнлайн, несклонный к заблуждениям, велел Марвину через радионяню быть особенно бдительным и не мешкая бросился вниз на улицу.

Свет из одного из задних боковых окон копировального салона падал на пустую площадку. За матовым стеклом угадывались лишь силуэты двух фигур,