Пока электрооборудование в холодильной камере продолжало работать, непосредственной угрозы в этом смысле не существовало. Оставалось лишь одно дело. Каждая клеточка его тела противилась этому, но факты следовало принять, а это означало, что Хайнлайн должен был встретить своих противников – кем бы они ни были – во всеоружии. Подобно тому, как когда-то и Никлас Роттман вряд ли рассчитывал убедить их одними лишь словами, так и теперь Хайнлайн, несмотря на глубочайшее отвращение ко всякому насилию, мог лишь надеяться, что сумеет заслужить хотя бы малую толику уважения.

Ему стало заметно легче, когда он достал из нижнего отделения чемодана пистолет Адама Морлока и, осторожно захлопнув за собой дверь подвала, провел кончиками пальцев по шероховатому, иссеченному временем дереву, наслаждаясь мыслью, что по крайней мере в ближайшее время ему не придется снова открывать эту дверь. Хайнлайн тщательно запер ее.

Он и предположить не мог, что совсем скоро снова окажется в подвале…

Глава 59

Когда на следующее утро комиссар Шрёдер позвонил и попросил о короткой встрече в управлении, Хайнлайн без промедления согласился.

Испанский хамон, который он принес в качестве гостинца, комиссар, к сожалению, был вынужден отвергнуть: хотя это и не было официальным допросом, все же встреча носила служебный характер. Его однорукий коллега поначалу смотрел на это иначе, но, хорошенько обнюхав хамон, в конце концов пришел к выводу, что столь изысканный подарок мелочные умы вполне могли бы счесть попыткой подкупа. Он пообещал лично позаботиться об утилизации corpus delicti[29], уложил хамон в ящик своего стола и удалился, сославшись на неотложные дела в другом, крайне важном расследовании.

Оставшись наедине с Хайнлайном, комиссар Шрёдер еще раз поблагодарил его за визит и пригласил его присесть. Норберт подчинился, сел скрестив ноги на стуле для посетителей перед столом Шрёдера и посмотрел на него с вежливым, слегка любопытным выражением лица.

– Чем могу быть вам полезен? – произнес он с учтивой улыбкой.

Его лицо казалось спокойным, как у человека, готового к любому повороту разговора, но не спешащего раскрывать свои карты. Если маленький человечек за столом и заметил учащенное биение жилки над воротничком белой рубашки, то, вероятно, списал это на духоту позднего лета и на лестничные пролеты, которые Хайнлайн преодолел бегом, чтобы как можно скорее предстать перед следственными органами и начать сотрудничать.

– Речь идет о деле пропавшего человека, – начал комиссар Шрёдер.

– Господина Пайзеля? Значит, есть новости?

Любопытство Хайнлайна было неподдельным. В уме он вновь и вновь прокручивал грядущее объяснение, на котором теперь сосредоточился с особым усилием.

Между тем комиссар Шрёдер сообщил, что коллеги из Берлина проследили путь до портфеля на берегу Ландвер-канала, опросили свидетелей и проанализировали сообщения, которые господин Пайзель отправлял своей супруге с мобильного телефона. Все указывало на самоубийство. Точка.

– Он… покончил с собой? – переспросил Хайнлайн, чья тщательно выстроенная комбинация, казалось, начинала срабатывать, и с печальным видом покачал головой.

– Однако остаются вопросы, – продолжил комиссар.

С этим следовало считаться. На первый вопрос – отсутствие трупа – комиссар Шрёдер, к величайшему облегчению Хайнлайна, ответил сам, сославшись на сложные течения, которые могли унести тело прочь. Гораздо более важный вопрос вытекал из показаний госпожи Пайзель. Розочка вернулась из отпуска и высказала серьезные сомнения по поводу версии с самоубийством.

– В их браке были проблемы, – сказал комиссар Шрёдер. – Но они, как утверждает супруга, помирились; отпуск должен был стать чем-то вроде второго медового месяца. По ее словам, муж с нетерпением ждал поездки, был в хорошем расположении духа и вовсе не склонялся к депрессии.

Хайнлайн, заранее предугадавший и эту реплику, с видимым недоумением развел руками.

– Я знал господина Пайзеля лишь поверхностно. Я ведь не психолог, господин комиссар, я…

– Но вы были одним из последних, кто с ним разговаривал.

– Это верно, – печально кивнул Хайнлайн. – Если б я только мог предположить, что…

– Казался ли он вам человеком, готовым наложить на себя руки?

Хайнлайн провел рукой по ровно выглаженной стрелке на брюках своего костюма и медленно стер воображаемую пылинку между большим и указательным пальцем. Пауза для размышлений была точно рассчитана, как и ответ, который он давно уже приготовил.

– Господин Пайзель показался мне человеком несколько замкнутым. Но… склонным к самоубийству? – Он покачал головой. – Нет. Хотя мой личный взгляд едва ли имеет большое значение. Мы поддерживали вполне дружеские отношения, но наши разговоры касались либо деловых вопросов, либо вопросов гастрономии. Вряд ли господин Пайзель открыл бы мне свое сердце.

– Так это ясно, – медленно кивнул комиссар Шрёдер, будто соглашающийся с внутренним голосом, который подсказывал ему, что все это уже где-то видел, пережил или предчувствовал. – И все же… – Он задумчиво почесал свой лысеющий висок, словно стараясь достать оттуда ускользающую мысль. – И все же я еще ломаю голову над тем, что именно он делал у вас. Ведь человек, решивший свести счеты с жизнью, как правило, идет в места, которые имеют для него значение, что навевают воспоминания, – чтобы в последний раз проститься, оставить в памяти след, вздохнуть, как в юности, на весеннем ветру… Почему же именно гастрономическая лавка? – Он на миг замолчал, будто колеблясь, а затем, чуть нахмурившись, продолжил: – Какие могут быть причины, чтобы человек…

– Деликатесы, – перебил его Хайнлайн, и в этом слове прозвучала вся горечь бессмысленного торжества жизни в ее самом странном и загадочном проявлении.

– Простите?

– Это же лавка деликатесов, – холодно уточнил Хайнлайн. – Семейное предприятие в третьем поколении, господин комиссар. И что касается причин, то я мог бы перечислить их немало. Стиль, например. Атмосфера. Исключительный ассортимент, соединенный с профессиональной консультацией. Во всяком случае, – его глаза сузились, – я полагал, что и вы входите в число моих клиентов именно по этим причинам.

Возмущение Хайнлайна было подлинным. Он полагал, что подготовился ко всем возможным вариантам, но не ожидал такого оскорбления своего тщеславия, которое он воспринял исключительно как личное. Тем не менее нельзя было позволить чувствам взять верх – иначе весь разговор мог бы выйти из-под контроля.

– Вероятно, я выразился недостаточно ясно, – произнес комиссар Шрёдер, вскинув короткие руки. – Я вовсе не хотел вас обидеть.

– Ну что вы, – поспешил возразить Хайнлайн, вновь овладевший собой. – Мне следует извиниться. Я немного напряжен, – добавил он ломким голосом. – Все-таки я до последнего надеялся, что все еще образуется… Бедный господин Пайзель… никогда бы не подумал, что