Однако хватит философствовать — к делу! Я раскрываю папку, я с головой ухожу в работу, но... сегодня моим благим порывам свершиться не дано. Кабинетную тишину прорезает требовательный телефонный звонок, в трубке слышится радостно возбужденный голос Сушко.

— Дмитрий Дмитриевич? Как хорошо, что я вас застала! Приходите сию же минуту — объявился ценный свидетель.

— Кто, Галина Васильевна?

— А вот и не скажу! Придете — увидите...

Мое первое впечатление меня не обмануло — есть в Сушко очень милая женская лукавинка. Жаль только, проявляется она лишь в телефонных разговорах, встречи в ее кабинете проходят гораздо суше и официальней.

Не знаю, почему, но свидетель у меня симпатий не вызвал. Быть может, потому, что он кидал слишком пылкие взгляды на Галину Васильевну. То есть «кидал» — не то слово, он просто не отрывал от нее своих огромных окуляров, обрамленных в модную черную оправу. Даже отвечая мне, свидетель ухитрялся не сводить глаз со следователя. Я вполне закономерно решил, что воспитание он получил незавидное, хоть и носит звание научного сотрудника. Младшего, — уточнил я с некоторым злорадством.

Отбросив личные антипатии, должен признать, что непредвиденный очевидец дал весьма важные показания. Оказывается, в такси был пассажир!.. Этот МНС и был...

— Эдуард Юрьевич, — с ласковой улыбкой (мне она так не улыбалась!) обратилась к свидетелю Сушко, — повторите, пожалуйста, как можно подробней, инспектору Агееву все то, что рассказывали мне.

— Охотно, охотно повторю свое сообщение, — зачастил, заскороговорил свидетель. — Я, видите ли, занят серьезной научной работой — коллеги считают, что она может претендовать на кандидатскую — и потому тружусь, не считаясь со временем, зачастую прихватываю и субботы. В тот злосчастный день я задержался в лаборатории допоздна — у меня не получалась очень важная реакция, а в понедельник я должен был выехать в командировку — на часах было, это я хорошо запомнил, двадцать два тридцать пять, и — такая удача! — у самых дверей института поймал свободное такси. На этом, к сожалению, мое везение кончилось — при повороте с Гурциема на Рандавас машина сломалась. Водитель принялся ее чинить, а я решил оставшийся путь пройти пешком, тем более, что идти осталось немного — живу я на Сантас... Очень, очень славный юноша, неужели он действительно при смерти? Всю дорогу он насвистывал рондо-каприччиозо... этого... как его... ну, неважно! Я даже постеснялся дать ему чаевые, потому что...

— Скажите, — с трудом вторгся я в его монолог, — почему вы пришли к нам только сейчас? Если вы живете так близко от Рандавас, вы не могли не знать о случившемся.

— Я уже объяснял Галине Васильевне, охотно поясню и вам. По стечению обстоятельств, узнал я о происшествии лишь сегодня и сразу после работы поспешил в прокуратуру. Дело в том, что в воскресенье рано утром я уехал на дачу — у моего отца дача за городом — а оттуда, не заезжая домой, отправился, как я уже говорил, в командировку. Вернулся я только сегодня, и если могу быть чем-либо полезен, спрашивайте, я охотно расскажу все, что знаю.

— Когда вы шли по Рандавас, вам кто-нибудь встретился?

— Я шел по правой стороне улицы, а на левой, метрах в сорока от машины стояла группа молодежи. Их было трое.

— Трое? Вы точно помните?

Сушко подмигнула мне озорно и лукаво: «А что я говорила? Был третий, был!»

Эдуард Юрьевич энергично отверг мои сомнения.

— Я отдаю себе отчет, где нахожусь, и заявляю с полной ответственностью — их было трое. Правда, один — тот, что повыше и поплечистей, — стоял в тени дерева и почти с ним сливался. Второй — ниже ростом — был очень возбужден: кричал, размахивал руками, наскакивал на девушку с угрозами...

— Что именно кричал, не вспомните?

— Сейчас, сейчас, дайте сконцентрироваться... — Свидетель снял очки, тщательно протер их фланелевой тряпочкой, снова водрузил на нос. — Как-то очень театрально у него получалось... нечто вроде: «Предательница, всю душу ты мне истоптала!» Странная нынче молодежь — то шпарят сплошным жаргоном, то вдруг становятся на котурны, ударяются в ложный пафос... Да, этот субъект был очень взвинчен, очень...

— Вы, конечно, не сделали попытки вмешаться и прошли мимо?

— Да, инспектор, я прошел мимо, я даже ускорил шаг. И не надо этого иронического тона, хоть вам и кажется, что вы имеете на него право. Не знаю, быть может, в горячке боя я бы бросился грудью на пулемет, но подставлять себя под нож хулигана, разнимая пьяную ссору... Я занят серьезной работой, я весь в науке, я просто не вправе рисковать своей жизнью, она принадлежит не мне одному. Мне беспредельно жаль этого симпатичного таксиста, но, скажите честно, выиграет ли общество, если на его месте в больнице окажусь я?..

МНС снял очки, нежно подышал на стекла, полез в карман за тряпочкой. Он явно ждал моего ответа, но я молчал. Не знаю, почувствовал ли он в моем молчании брезгливое презрение, но оно там было. В другое время я нашел бы что сказать этому интеллектуальному мещанину, пытающемуся прикрыть свою трусость изящной словесностью, однако затевать дискуссию сейчас... Нет, это было бы просто неуместно...

Затянувшуюся паузу прервала Сушко.

— Эдуард Юрьевич, вы хотели что-то добавить к своим показаниям?

Свидетель опять уставился на нее своими окулярами.

— Ничего существенного, Галина Васильевна, все что вспомнил, я рассказал... Разве вот еще что... Когда я подходил к своему дому, они меня обогнали — тот, плечистый, и девушка. Он шел упругим, размашистым шагом, спутница едва за ним успевала...

— Лица ее не рассмотрели? — спросил я без всякой задней мысли, но свидетелю мой вопрос не понравился.

— Я, инспектор, не имею такой привычки заглядывать в лица незнакомым девушкам, это считается дурным тоном. Я ушел в себя, в свои размышления, я полностью отключился от внешнего мира...

— И потом ваш взгляд мог не понравиться парню, с которым шла эта девушка, — добавил я невинным тоном.

Он взглянул на меня быстро и зло, из чего я мог заключить, что моя догадка недалека от истины.

Сушко поднялась, протянула руку:

— Спасибо за помощь, Эдуард Юрьевич, надеюсь, если понадобится, вы не откажетесь посетить нас еще