Все засмеялись. Попытался засмеяться и Николай, и, хотя его голову снова пронзила боль, он изо всех сил постарался этого не показать.

Утро следующего дня выдалось сырым и пасмурным. Чувствовалось приближение осени.

Проснувшись, Николай ощутил небывалый прилив сил. Голова перестала болеть. Тошнота больше не подступала. Он без труда сел на кровати, опустил на пол босые ноги и тут же поджал их. Пол был холодным. Помедлив, он все же опустил ноги. Сначала пятки, а потом встал всеми ступнями.

Посидев несколько минут, встал и прошелся по палате. Было еще рано, и все, кроме него, еще спали. Едва слышно Ватагин вышел из палаты. Поначалу для верности он все еще держался за стену. Пройдя по коридору назад и вперед, ощутил, что чувствует себя совершенно нормально.

Ватагин вернулся в палату и, взяв с вешалки чей-то больничный халат, вышел на улицу. Он и сам не знал, что собирается делать на улице, просто хотелось сменить обстановку и окончательно почувствовать себя выздоравливающим.

Он не знал, сколько просидел на лавочке поодаль от главного входа. Просто сидел и смотрел на окружающий мир. Просто так, без всякой цели. Ему навилось просто сидеть, дышать и смотреть на начинающуюся осень.

Николай не очень любил это время года. Он всегда держал на него мальчишескую обиду. После вольготного лета опять наступала школьная пора. Но это было так невероятно давно, что в самом существовании той поры сейчас можно было начать сомневаться. Ватагин стал перебирать в памяти все, что происходило с ним и что хоть как-то было связано с этой порой. Как ни странно, в памяти всплывали только приятные моменты. Или если уж не совсем приятные, то не тяжелые.

В одной книге он как-то прочел, что память сохраняет все, но имеет свойство притуплять тяжелые воспоминания и оставлять на поверхности только приятные. Кто написал эту книгу и как она попала к нему, он не помнил. Но, кажется, сейчас он наглядно видел, как это работает.

Ему в подробностях вспомнилось, как Лупанов рассказывал про рыбалку и как по-отечески разговаривал с раненым Шаровым. А как он, Коля Ватагин, на следующий день помогал грузить в кузов его мертвое тело, он не помнил.

Он был уверен, что на всю жизнь запомнит в подробностях, как по их позициям ползли немецкие танки. А оказалось, что совсем не помнит, как танки сминали их траншеи, перемалывая все, что попадалось им под гусеницы.

Зато в деталях он помнит первую ночь, когда они, все, кто сумел уцелеть в тот день, пекли картошку, прячась в поросшем березняком овраге. Где стоял Петров, как сидел Каширин, что говорил Дмитриев. И как Толик Горелов то стонет от боли, то начинает смеяться, радуясь, что теперь его комиссуют и отправят в тыл. Потому что старшина Ракитин не сможет отдать ему команду «Шагом марш». Потому что начинать движение надо с левой ноги, а у него теперь только правая. И кто-то смеется вместе с ним.

А Ракитина уже нет, он остался там на позиции, уткнувшись лицом в разбитый ручной пулемет без диска. А у его ног, скрючившись и нелепо вывернув ноги в сбившихся обмотках, лежит Владик Мартянов с полным диском в руках. И держит он этот диск своими длинными пальцами так же, как много лет до этого держал скрипку.

И это должно было остаться в памяти, словно на фотопластинке. Но в следующий миг все виденное им пропало. И Николай вспомнил реку. Белую кромку утреннего ледка, оставшегося с первых ночных заморозков.

Огромная зеленая рыбина, спавшая под корягой рядом с его рукой, плеснула хвостом и ушла, когда Коля припал к земле, чтобы попить прямо из реки. И звонкий смех позади, и досадные выкрики — что Ватагин своими крокодильими повадками спугнул их обед.

Наверное, так человеческий мозг защищается от подступающего к нему сумасшествия — заставляет тело смеяться.

А еще он вспомнил парк. Только это было не осенью, а уже весной. Ему на службе дали выходной, и они с Леной поехали в пригород. Она, оказывается, давно хотела посмотреть усадьбу, где жили известные художники.

Парк был еще сырой и голый. И домики стояли как-то не празднично, словно сами еще не проснулись. А в дальнем углу парка работник жег листву и опавшие за зиму ветки. Костер горел плохо, дымил, и в кронах плыли клочья белесого дыма.

И еще он помнил, что было очень тепло. И очень спокойно. И тихо. И они еще удивлялись, что на окошках домиков нет белых крестов. Окна были будто из того самого, прежнего времени. И они были вымытые. Все стекла во всех окнах всех домиков были до блеска вымыты. Он тогда еще что-то сказал про это Лене. Что-то смешное, но очень умное. А может, подумал, что сказал. А может, это он только сейчас решил, что так тогда было.

Ватагин сидел на лавочке, упершись в колени руками, и раскачивался взад-вперед. Только когда заметившая его медсестра что-то прокричала ему из дверей, он вернулся в действительность.

Его сразу повели в процедурную. Он покорно сидел на табурете, пока сестра снимала с него бинты. Терпел, пока промывала рану и накладывала новую повязку. Не такую огромную и нелепую, во всю голову, а простую, через лоб, какая бывает у выздоравливающих или у героев Гражданской войны в кино. Такую, в которой человек может чувствовать себя достойно и даже гордо.

— Где ты ходишь? — неожиданно строго спросил Грач, когда Ватагин вернулся в палату.

— Да так, — начал было объяснять Николай.

— Быстро иди в четвертую палату, там тебя ждут, — распорядился Грач. — Начальство приехало, а тебя нет на месте.

— Какое начальство? — не понял Ватагин, — Когда успели?..

— Вот у них и уточните, товарищ лейтенант, — бросил Грач и вытолкал Николая в коридор.

В четвертой палате присутствовали трое.

— Разрешите? — сказал Ватагин, увидев начальника отдела майора Маслова.

— Заходите, лейтенант, — сказал майор. — Садитесь где удобно.

Николай вошел и сел на стул рядом с Костиковым. Тот сразу же сунул ему в руки еще свежий листок дивизионной многотиражки.

— Ознакомься, Николай, — коротко приказал сидевший у стола Шадрин. — Там в конце…

Николай развернул газету, пробежал глазами по столбцам и остановился на фотографии Серпик. В газетной статье сообщалось о гибели капитана Серпик в результате трагического случая на пожаре. Там же приводилась краткая характеристика и фронтовая биография погибшей.

— Ознакомились, лейтенант? — спросил Маслов.

— Хорошая статья, — ответил Ватагин. — Видно, что писавший хорошо знал погибшую.

— И вопросов у тебя нет? — с неподдельным интересом и пытливой