– И однажды вы обо мне услышите, – заявил Лопух. – Однажды вы узнаете, что я обращаюсь к моей расе с трибуны и рассказываю о земле свободы.

Словно вознося молитву, Лопух поднял над головой свой заветный сувенир.

– А нас, ты думаешь, расовый вопрос вообще не колышет, так? – заговорил Банджо серьезно. – Послушай-ка сюда, Лопух. Ты когда-нибудь линчевание видел?

– Не видел.

– Я так и думал. А я один раз видел, на Юге. И линчевали моего собственного младшего брата. У него только-только молоко на губах обсохло, только-только превратился он в мужчину, соки жизни бурлили у него в крови, искушения всякие вызревали, лучшей доли хотелось – и всё это до тех самых пор, пока его не схватили и не вздернули. На войне ты не был, так?

– Не был.

– То-то и оно. Ты был слишком молод. А я вот был молод в самый раз. Я записался в армию, когда был в Канаде, и помню, как один приятель сказал мне тогда, что я круглый осел. Сказал, мол, сам по доброй воле пошел бы драться, только если б позвали на Юг дубасить белое отребье. Ну а я записался всё равно и прошел через всю войну – не иначе я тогда ума лишился, разнообразия ради. И весь мир тоже. Одна половина человечества убивала другую. Но мир по этому поводу слез не льет. Нет уж. Мир пляшет и старается обо всем позабыть.

– Только не проклятущие политики, – встрял Рэй.

– Политики нам не чета, дружище. Да уж. Мир продолжает данную от века веселую пляску жизни. И я попросту буду плясать вместе с ним. Мир кружится себе и кружится, и я тоже буду кружиться. Я ни на что не обрушиваюсь с проклятьями – не то что ты. Соединенные Гады, Разъединенные Гады – это всё не то, с чем следует бороться негру, где бы он ни был, хоть в самых дремучих дебрях Конго. Я знаю, что на нашем Божьем шарике имеется здоровенная гора всякой белой чертовщины. И для ниггера каждый шаг по земле, на которой хозяйничает белый, – значит натыкаться на эту гору. Но мы, негры, тоже не ангелы. И сдается мне, если я когда-нибудь окажусь в джунглях Конго и часом зазеваюсь, то каннибалы непременно захотят поджарить мне задницу, а если подамся на Северный полюс и не поберегусь, то айсберги расплющат меня в мороженую лепешку. Я не такой негр, как ты, Лопух, моей жизнью распоряжается не случай. Я бродяга до мозга костей, и я знаю жизнь, знаю, как принять ее такой, какая она есть. Я дерусь, когда доходит до драки, работаю, когда должен, и бросаю работу, когда мне лень, и я люблю каждое мгновение, потому что жизнь, эта несметная сокровищница, – мое второе имя.

Ты прочел пару книг, Лопух, но от этого только еще больше отупел. Ты понятия не имеешь, как пользоваться своей ученостью – начиная с того, когда стоит закрыть книгу и отложить в сторону, так же как снимаешь и прячешь фрак после великосветской вечеринки. Тебе еще многому предстоит выучиться, малыш Лопух. Отправляйся в свои Соединенные Гады, и пускай они хоть немножко поделятся с тобой своей змеиной мудростью, а лопуховость из задницы повыбьют.

Они стояли посреди улицы, болтали от нечего делать – и вдруг отпрянули в разные стороны: между ними с громким гудком вклинилось такси и свернуло на стоянку перед гостиницей. Из такси выпрыгнул Джейк.

– Стукнуло мне в башку заехать за вами, ребята, – сказал он. – Прошлым вечером мы так славно провели время, и я подумал – вы все небось слишком уютно угрелись в своей норке, чтобы променять ее на ничем не заслуженные морские тяготы. И вот я здесь, с такси, – проследить, чтоб вы не соскочили в последнюю минуту.

– Ты настоящий друг, – ухмыльнулся Банджо. – Я как раз закончил объяснять Лопуху, что бесконечно признателен консулу, он ведь столько со мной нянчился, да только вот с меня довольно. И как мудрый старожил напутствовал его отряхнуть прах от ног своих и двигать к кораблю, пока его там не потеряли, – в одиночку, потому как этот ниггер никуда не собирается.

– Не собирается?

Джейк усмехнулся. Банджо усмехнулся. Рэй усмехнулся. Один Лопух был чернее тучи. Джейк слишком хорошо понимал Банджо, чтобы задавать еще какие-то вопросы. Он наслаждался происходящим. На какое-то мгновение он даже испытал странный порыв остаться вместе с Банджо и отправить Лопуха на корабль одного. Но тут же подумал, что он уже больше не вольный мустанг, а тяжеловоз в сбруе, с удилами в зубах, подхвостником на крупе, – и что ему это по душе.

Парни перешли улицу (такси потихоньку ползло за ними), заглянули в Матросский бар и направились к стойке, à-la Américaine[77], – выпить вместе на прощание.

– Когда вернешься нас проведать? – спросил Джейк у Рэя.

– Когда меня ссадят с поезда, – ответил он. – Мне нравится раскатывать куда глаза глядят, а останавливаться там, где высадят или вытолкают взашей. Как Банджо. Может, однажды мои рельсы пересекутся с твоими – что ж, тогда выйду тебя повидать.

– Ну, если надоест раскатывать и сойти по старухиному трапу доведется на наш богоизбранный берег, дуй прямиком в Гарлем. Даже если заявишься посреди ночи, мы мигом вытолкаем лифтера, который снимает у нас комнату, и найдем тебе где голову приклонить.

С Жольет они поехали в доки, к кораблю, и на причале распрощались. Когда Лопух поднимался по трапу вслед за Джейком, Банджо крикнул ему:

– Езжай, Лопушок, чтоб тебя, и не забывай, что я сказал! Засунь мои слова во флейту и хорошенько ее продуй!

Банджо и Рэй не спеша побрели через доки. Рабочие были очень заняты – укомплектовывали новый американский склад. Тележки гремели по брусчатке – в них они возили ящики и бочки, разгружая и загружая корабли. Неиссякаемый урожай со всего мира. Африканская древесина, африканский каучук, африканская слоновая кость, африканские кожи. Дары Азии – ароматный рассыпчатый лист, легендарные специи, а еще зерно, масло, железо. По волнам океанов всё это прибыло сюда, в теплую западную гавань, а дары Запада, наоборот, дожидались отправки. Огромные ящики, бочки, кузовы автомобилей, пианино и пианолы, мебель; упакованные вместе деревянные детали, затертые наждачкой и покрытые лаком; ситцы и искусственный шелк; изящные туфли и ботинки; французское вино, британское виски и тысячи сделанных на продажу мелочей. Самая суть каждой страны, вся пестрота мира – как на ладони.

Коммерция! Нет слова более чудодейственного. Вслушайтесь в его тембр, окраску, форму, его пышность, его могущество.