Гневная Латна, которая не примирилась с уходом Банджо, хоть и не обмолвилась об этом ни словом, устроилась немного в стороне от остальных, с краю. Девицы, сидевшие вместе с компанией, посматривали на нее с неприязнью. Им никогда не нравилась эта маленькая смуглая женщина. Ее отличие от них, ее превосходство, хоть и не бросались в глаза, всё же сказывались в каждом жесте и были очевидны.

Шофер поднялся и подошел к Латне. Стоя позади нее, он обхватил ее за плечи. Латна сказала:

– Убери грязные лапы и оставь меня в покой.

Шофер расхохотался и заявил:

– Да я тут всему голова.

– Только не мне, – отвечала Латна. – Я не то что твоя арабская шлюха.

Та арабская девушка, о которой шла речь, была непохожа на чернокожую плясунью. У нее была кожа цвета меда, мягкие, точно перистые, волосы, блестящие и черные, как уголь, с крупными завитками. В изгибе рта не было жестокости, но вот в глазах затаилось безумие. Это была одна из шоферовых любовниц.

Шофер сказал:

– Не поминай ее. Я с ней порвал. Мы сильно повздорили, и с меня хватит.

Латна улыбнулась и спросила:

– Вот как, надоесть она тебе?

Шофер снова попытался облапить ее, но Латна с угрозой вскинула руку к груди, и он попятился от нее.

– Этой женщине палец в рот не клади, – сказал Банджо.

В эту самую минуту в кафе вошла арабская девушка. Она как-то потешно ныркнула вниз, выхватила из-под юбки револьвер и всадила в шофера несколько пуль.

Он рухнул на пол, а она бросилась ему на грудь и заголосила:

– Я не хотела его убивать… Я не хотела его убивать.

XXV. Банджо заходит с тузов

Похоронная процессия вилась через Канаву. Хоронили не шофера, а полицейского. Накануне его застрелил один из канавных обитателей, только что вышедший из тюрьмы. В Канаве говорили – из мести. Похороны были большие. Собрались все городские шишки или их представители: чернобородые и седовласые мужчины в черном, увешанные почетными лентами и медалями. Самые важные, собрав в кулак всё свое недюжинное мужество, произносили над телом речи, восхваляя доблесть и добродетели стражей закона.

Obsèques solennelles[76].

Стражи закона наличествовали полным составом. Преданные товарищи по службе расчищали дорогу скорбящим чиновникам и всей многочисленной процессии. Укрытый венками катафалк, а следом – экипажи, ломящиеся от цветов. Медленно, печально и торжественно шествовала горюющая толпа от церкви на холме, возвышающейся над кварталом, вниз и через всю Канаву, и девки на ходу крестились, а сутенеры снимали шляпы.

На пути процессии был Африканский бар, на террасе которого как раз сидел Рэй. Ему не хотелось салютовать умершему и не хотелось обращать на себя внимание тем, что не салютует – от всего этого зрелища так и несло неискренностью, ему было противно, точно он смотрел на поганое крокодилье тулово, так что он поднялся и зашел внутрь, повернувшись к этому траурному посмешищу спиной.

Когда высокое шествие миновало Канаву и скрылось вдали, Рэй отправился на Жольет – он хотел отыскать Банджо и Лопуха и пожать им руки на прощание. Но Лопуха он встретил на Бомжатнике, и оказалось, что тот провел всё утро, разыскивая Банджо. Он получил официальное письмо от капитана Джейкова корабля, с которым им предстояло возвращаться домой. А Банджо как в воду канул. После вчерашнего пиршества он не возвращался в гостиницу. Лопух обшарил все знакомые ему окрестные лачуги, но Банджо не нашел.

– Надо идти в гостиницу и ждать его там, что тут поделаешь, – предложил Рэй. – Если не появится ко времени, придется тебе ехать одному.

Они дошли до гостиницы в Жольет, взяли пару бутылок пива и в ожидании уселись на террасе. Час отплытия всё близился, и Лопух, и так-то беспокойный, уже вертелся как на иголках – и тут-то к ним неторопливо, враскачку подошел Банджо.

– Милостивый Боже, чувак, давай Африка в твоей черепушке немножко потеснится и даст место Америке! – заорал Лопух. – Ты разве не в курсе, что по расписанию белых нам надо отчаливать с минуты на минуту? Думаешь, капитан будет нас ждать?

– Утихомирься, салага. Езжай себе куда хочешь без меня. Я никуда не поплыву.

– Не поплывешь! – возопил Лопух. – После того как консул заплатил за стол и кров в гостинице и устроил тебе бесплатное возвращение домой? Ты шутишь. Забыл Человека на Луне?

Человек на Луне к тому времени наконец сошел со сцены. Корабль-то для него нашелся, а сам он тут же и исчез. Полиция не могла снова его арестовать, потому как теперь у него имелись документы, по которым с него все взятки были гладки. Куда он делся, никто не знал.

– Сам про него не забывай, – сказал Банджо. – Когда я принимаю окончательное решение, мне нет дела ни до тебя, ни до Человека на Луне, ни до консулов. У Господа консулов поболе будет, чем тут, в Марселе, а у Линкольна Агриппы по прозвищу Банджо – фокусов поболе, чем у мартышки.

Вид у Лопуха был огорошенный, плыть один он боялся. Нежданное дезертирство Банджо выбило у него почву из-под ног, и он чувствовал себя обманутым. Уголки губ у него трагически опустились.

– Что ж, похоже, мне придется возвращаться в одиночку, – сказал он. – Я заболел, был на пороге смерти, и, если бы консул не вызволил меня, лежал бы сейчас на кладбище, как Белочка. Я поеду домой.

– В этот раз наверняка, так? – Банджо ухмыльнулся. – И не сможешь предупредить другого такого же прыгуна, чтоб поостерегся. Возвращаешься в страну, которую называешь Соединенными Гадами, которую поносишь на чем свет стоит. Про расу ты уж до того распинался – я так и знал, что в конце концов скуксишься. Ты меня называешь уличным мальчишкой – пускай; и приятель вот мой свой дар в землю закапывает, но мы хоть под республиканскую дудку не пляшем.

– Мое возвращение тут ни при чем, – возразил Лопух. – Я остаюсь при своих убеждениях. Я уверен, что наша раса должна собраться с духом и восстать против мира белых, хоть тебе, Банджо, и горя мало, а Рэй с его талантами пальцем шевельнуть не желает. Я знаю, что здесь у меня ничего не вышло, оттого и сваливаю.

– Ну конечно, ты ж у нас высокопреосвященство, – сказал Банджо. – Белянчик ты наш, ничего ты сделать и не можешь, кроме как то, на что тебя вылепили. Здесь ты оказался по случайности. Потом тебе улыбнулась французская удача – совсем чуть-чуть, краешком рта, – и тебя занесло на север. И там ты схлопнулся в момент – потому что был сам по себе, а к самостоятельным действиям ты попросту неспособен. Усек? И теперь