— С открытым кителем?

— ...Да.

Сорочки были сшиты из очень тонкой голубой ткани. Рука Жиля сама потянулась к ним ласкающим жестом. Был тут и прекрасный выбор галстуков.

— Я беру одну! - воскликнул Жиль.

— Всего одну?

— Да, у меня их много. Это лишь на сегодняшний вечер. Жиль краснел и путался в словах.

— Но подойдет ли она вам, сударь? Боюсь, что рукава...

Жиль был настолько пленен изяществом цвета и ткани, и все это вместе возбудило в нем такое вожделение, что всякая неудача теперь казалась ему невозможной.

— Да, все подходит.

— Но, сударь...

Нужно было закрывать магазин, и мсье Шарве позволил этому простофиле уйти. На улице Жиль огляделся вокруг с торжествующим видом. Прошла женщина, потом еще две, одна обольстительнее другой. Но сейчас ему нужен был парикмахер. Его вторжение произвело фурор. Здесь не привыкли видеть таких солдат. Этот рослый пехотинец, сбросив свою грубую шинель, оказался тонким и стройным парнем. Теплая и благоуханная атмосфера парикмахерской доставила ему такое же наслаждение, как и ласковая мягкость сорочки.

— Постричь и побрить.

— Маникюр?

— ... Нет.

Он сказал "нет" машинально, с ходу отвергая непривычное и чужое. Сперва он об этом пожалел, но тут же спохватился и поздравил себя, ведь сорочка уже влетела ему в копеечку. Когда Жиль высвободился из восхитительной пелены, в которой он так чудесно расслабился и отмяк, то буквально преобразился. Лицо у него было узким, но полные, гладко выбритые щеки золотились здоровым загаром. Светлые волосы пушисто вились под порывами ветра. Синие глаза, белоснежные зубы. Вот только нос, слишком круглый и слегка обожженный, чуть-чуть подкачал.

Надо было сменить сорочку; снять для этого в гостинице номер? Ну уж дудки! Все равно эту ночь он проведет с женщиной.. Он принял в "Бар-ле-дюк" душ. Потом зашел в общественный туалет. Увы! Рукава у сорочки были ему коротки. Зато галстук оказался великолепным и прямо-таки озарял куцый мундир. На бульваре он еще раз посмотрел на свои башмаки; купленные на северном участке фронта за несколько су у английского офицера, они выглядели вполне сносно. Он дал их тут же почистить...

Теперь он наконец позволил себе смотреть вокруг и вожделеть. Весь этот мир, о котором он долгие месяцы думал с презрением, казался ему странным. Он бы мог возненавидеть мужчин, но смотрел он сейчас только на женщин, ибо женщин он обожал. Вечер был теплый. Если бы он посмотрел на небо, как делал обычно на фронте, — но он сразу забыл о своей привычке, стоило ему оказаться в большом городе, который устремляет все человеческие помыслы на узкий круг вожделенных фетишей, — он увидел бы восхитительное небо. Парижское небо без звезд. Вечер был теплый, с едва ощутимыми прожилками прохлады. Женщины распахивали меховые шубки. Они смотрели на него. Работницы или проститутки. К проституткам его тянуло сильнее, чем к работницам, но ему хотелось играть со своим желанием как можно дольше, до зубовного скрежета, до полного изнеможения. Казалось, все люди идут к своей цели. У него тоже была своя цель. Но ее лик был ему еще неведом. Рано или поздно этот лик должен будет непременно открыться.

Он спустился по улице Руаяль и оказался перед "Максимом". Раньше он никогда туда не входил; лишь однажды перед войной он, студент аскетических нравов, отважился как-то заглянуть на правый берег и прошел мимо входа, ощутив мимолетную зависть. Сегодня он вошел внутрь.

Он был немного разочарован: бар показался ему слишком узким, как и проход, ведущий в заднюю залу. В баре было полно офицеров, преимущественно авиаторов Здесь он тоже вызвал некоторое удивление: не часто увидишь тут "порядочного человека" в форме пехотинца и вдобавок даже не офицера. Сидело здесь и несколько потаскушек, среди них не было не только красивых, но даже элегантно одетых. Однако они пялились на него с тупой наглостью, которая ему импонировала.

Он никак не мог пробиться к бару и тщетно взывал к бармену, требуя порцию мартини. Какая-то женщина внезапно сунула к его губам свой стакан.

— Держи, если у тебя жажда.

— Спасибо.

— А потом купишь мне другой.

Пришлось выполнить ее просьбу, но ему не понравилось, что его приняли за простака. Бармен вдруг проявил к нему интерес, и Жиль с женщиной смогли наконец выпить. В его старом портмоне еще оставалось сто франков с какой-то мелочью.

Потаскушка ему не нравилась, но она растревожила его. Это была еще молодая, но уже расплывшаяся брюнетка, с нездоровым жирком, нездоровым цветом лица и гнилыми зубами; одета она была как нарядившаяся ради праздника кухарка. Он выпил, и острое блаженство первого вечера заструилось по его жилам. Он был в тепле, среди живых человеческих тел, среди хорошо одетых, чистых, смеющихся людей; здесь не было войны, здесь был мир. Мир являлся прежде всего царством женщин. Женщин, которым было совершенно неведомо другое царство, подступавшее к воротам Парижа, царство кровавых троглодитов, царство мужчин — лес Аргонна, пустыня Шампани, болота Пикардии, горы Вогезов. Туда ушли мужчины со своей силой, радостью, тоской. Они покинули свои цеха, конторы, дома, бросили свои будничные дела и привычки, свои деньги, своих женщин, главное — женщин. А он, охмелевший от этого изуми­тельного возвращения природы и довоенного прошлого, он, так долго лелеявший в сердце мечту, нежданно-негаданно осуществившуюся вдруг мечту ребенка, сохранившего верность своим истокам и игравшего в дикарей и солдат, — он возвратился в царство женщин. Он изголодался по женщинам, изголодался по миру, удовольствиям, доброте, по роскоши, по всему, что прежде он ненавидел и утрату чего так восторженно принял с самого начала войны, но что сейчас возвращалось к нему вместе с женщинами. Он изголодался по женщинам, по той неизъяснимой, доводящей до спазма нежности, которую они источают. Другой, почти ему неведомый облик смерти.

Хмель приближал его к женщинам, но через минуту от них отдалял. Хмель возвращал его вспять, к вокзалу, где утром он вышел из поезда, и еще дальше назад. "Там небольшая дорога в овраге. А дальше небольшой мост. За мостом — насквозь проржавевшая станина немецкого пулемета. Пулемета, который они бросили, когда мы снова прошли через мост. А оттуда направо — короткий ход сообщения и окоп второй линии". К блиндаж, в котором ему столько раз доводилось спать и где он с горячечным отвращением читал Паскаля, с отвращением к словам, таким верным и истинным, но таким бессильным перед лицом истины совершенно другого порядка. Чего стоят слова рядом с ощущением? Да, там мы жили полной жизнью. А здесь не